В конечном счете мы так одиноки, отец мой, говорила госпожа Питцин сквозь решетку исповедальни, мне так нужен ваш совет! Что тревожит тебя, дочь моя, отвечал голос отца Пигхерцога. Помимо всего, что вам уже известно, продолжила она, сейчас мне, как бы это выразить, особенно не дает покоя время, отец мой, понимаете? особенно время (объясни поподробнее, дочь моя, прошелестел голос отца Пигхерцога), это трудно объяснить, просто бывают моменты, мелочи, которые внушают мне страх, страх, что все напрасно (ничто не напрасно, дочь моя), сегодня утром, например, мой младший сын дал мне руку, и я ее сжала, и почувствовала, какая она слабая, беззащитная, отец мой! и мне стало страшно, я испугалась слабости сына и своей собственной слабости, понимаете, отец мой? ведь на самом деле никто, ни я, ни кто-то другой, не может оградить его от тягот жизни, от боли, которая его ждет (Господь может, дочь моя), да, конечно. Да, Господь действительно может, но, как бы это вам объяснить? есть вещи, которые никто, кроме матери, даже Бог, не сделает для своих детей (нет ли противоречия в твоих словах? ты мать и Дочь, а Он Отец и у него есть дети, рожденные во славу Его), ах, отец мой, как хорошо вы говорите! теперь вы понимаете, почему я так нуждаюсь в ваших советах? Ах, если бы я познакомилась с вами в свои самые благочестивые годы, в период своего расцвета! в ту пору я не ведала сомнений, была воплощением чистоты и преданности Небу! Но, такое несчастье! познакомилась со своим покойным супругом, царствие ему небесное (теперь он навеки упокоил свою душу и внимает нашему разговору), да услышат вас ангелы небесные, отец мой! мы сразу обручились, и я зачала от него четверых детей, во славу Божью, отец мой, без всякого намека на удовольствие (благослови тебя Господь, дочь моя).
Дети входили в церковь Святого Николауса, шли по колоннаде, делились на вереницу мальчиков и вереницу девочек и двигались по боковым нефам, огибая поперечный неф, до самой апсиды, где их поджидал, взойдя на алтарь и воздев над их головами манипул, отец Пигхерцог, готовый благословлять принесенные детьми пасхальные дары. Неуклюжесть самых младших, их испуганное молчание вперемежку с напряженными смешками вносили в церковный полумрак радостный контрапункт. Один за другим они приближались к алтарю с ветками самшита в руках, обвешанные карамельками и сладостями в форме яиц, разноцветными лентами, гирляндами, маленькими игрушками. Любопытство на их лицах сменял трепет, когда над их головами склонялся отец Пигхерцог. Все это не относилось к Лизе Цайт, которая с отсутствующим видом протянула священнику свое латунное колечко и лишь слегка изменилась в лице, когда ей показалось, что он медлит с благословением, разглядывая ее ободранные пальцы. Лиза лет с девяти перестала всерьез помышлять о Боге, но сейчас, вставая на колени, и затем, выходя из церкви, не смогла не задать себе вопрос, для чего Бог дал ей такую гладкую, тонкую кожу, если сам же решил ее испортить или даже просто это допустил. По другую сторону апсиды, в толпе мальчиков, ждал своей очереди Томас Цайт, зажав в руке яйцевидную коробку с оловянным солдатиком внутри. Как раз перед тем, как подойти к алтарю, Томас, страдая, напряг ягодицы, потому что ему вдруг неудержимо захотелось пукнуть. Даже не вздумай, приказал он себе, и сосредоточился на своих дарах: в пасхальное яйцо был упакован миниатюрный солдатик с ружьем на плече, в сдвинутом набекрень шлеме и полевых сапогах, застывший в позе усталого ожидания и словно мечтающий сдаться или хотя бы разок пальнуть из своего ружья.