Ханс и шарманщик вышли провожать закат. Завернувшись в шерстяные одеяла, они сидели у входа в пещеру, как два часовых. Кроны тополей пронизывал солнечный свет, он вплетался между ветвями, свивал красные гнезда. После долгого молчания шарманщик вдруг опять заговорил. А что такое звук? сказал он, звук похож на цветы внутри цветов, на что-то внутри чего-то. А что есть внутри звука? откуда берется звук внутри звука? Почем мне знать! Микеле Бачигалупо, помнишь, я рассказывал тебе о Микеле? так вот, он говорил, что каждый произведенный нами звук — это способ вернуть пространству то, что когда-то оно дало нам. А эта мысль что означает? Опять же понятия не имею, правда! Мне кажется, музыка существовала всегда, понимаешь, музыка звучит сама по себе, а музыкальные инструменты просто пытаются ее подманить, уговаривают спуститься на землю. Как забавно, сказал Ханс, я примерно так же представляю себе поэзию, но горизонтально (горизонтально? удивился старик), ну да, я думаю, что поэзия подобна ветру, который вы так любите слушать, и что она прилетает и улетает, что она никому не принадлежит и общается только с теми, кто рядом. Не думаю, что слова спускаются с небес. Скорее, они похожи на странствующий почтовый экипаж. Потому-то я и верю в путешествия, понимаете? (Франц, одернул собаку шарманщик, уймись, не кусай чужие сапоги!), то-то же, Франц, сиди смирно! все путешественники в душе поэты и музыканты, потому что идут вслед за звуком. Это я понимаю, сказал шарманщик, я только не понимаю, зачем идти вслед за звуком, если можно сидеть на месте и внимательно слушать, как это делает Франц, когда ему кажется, что кто-то подходит к пещере, просто ждать, чтобы звук приблизился сам, а? Дорогой мой шарманщик, сказал Ханс, погладив старика по плечу, мы снова столкнулись на той же дилемме: идти или оставаться, двигаться или стоять на месте. Ну что ж, улыбнулся шарманщик, тебе придется согласиться, что хотя бы в этом вопросе мы топчемся на месте. Сдаюсь! улыбнулся Ханс.
Сидя рядом, вслушиваясь в завершающую фразу дня, они больше не прерывали глубокого молчания. Вдали, в прорехах сосновой рощи, потихоньку растворялись в сумерках ветряки. Шарманщик вздохнул. Погоди-ка, вдруг сказал он, наверное, нет (что нет? не понял Ханс), извини, но я подумал, что все не так (что не так?), это я о неподвижности мысли, вот о чем. Я говорил тебе, что идея всегда остается той же, и это правда. Но нам ведь нравится прокручивать ее в голове, вертеть так и сяк, как вертятся те ветряки вдалеке. Так что, может быть, мы не неподвижны. Я смотрел на ветряки и вдруг подумал: неподвижны они или нет? И не смог ответить. Ты как думаешь?
Стоя в толпе, окружавшей Рыночную площадь, госпожа Питцин наблюдала за шествием иисусов, богородиц и магдалин и чувствовала, как с каждым шагом, пройденным по дороге скорби и слез, ей становится легче, как ритмичными волнами вливается в душу покой, как солидарное сострадание оправдывает ее в чем-то, чего она, возможно, и не совершала. С каждым ударом, бом! барабанов, с каждым ударом, бом! все крепче впивались в бусинки четок ее пальцы, бом! все чаще закрывались глаза. По Святым четвергам, бом! госпожа Питцин с тоской и печалью в душе, бом! приходила наблюдать за процессией, бом! и вспоминала те былые четверги, когда муж, бом! сопровождал ее до той трибуны, что высится напротив здания магистрата. Именно одиночество, бом! навсегда изменило, бом! роль этой толпы: прежде это был лишь антураж, бом! театральный задник, без которого можно обойтись, бом! коль скоро у тебя есть вера и искренние молитвы, но теперь, бом! уже несколько лет, госпожа Питцин спешила в толпу, бом! и позволяла себе в ней раствориться, и находила в ее рокоте, бом! горькую поддержку. Вспомнив, бом! узловатую руку покойного супруга, госпожа Питцин, бом! инстинктивно нащупала невесомую руку младшего сына, чтобы, бом! стиснуть ее, предложить ей свою защиту, которую теперь ей навсегда суждено было, бом! только предлагать, но не получать. Дай Бог тебе здоровья и сил, бом! дорогой сынок, беззвучно прошептала госпожа Питцин, и никто не опроверг бы тот факт, бом! что это была самая искренняя молитва из столь многочисленных молитв, вознесенных, бом! в Вандернбурге за всю пасхальную неделю.