(М-м-м. «Сердечно». Не напоминает ли это больш… Нет, пожалуй, нет. Но имя указано полностью. Она мне его вручает? Хочет сказать: я твоя? Я Софи, я…, боже, что за бред! Нужно принять ванну. Хотя нет, уже поздно. Старик давно ждет. Стало душно, или мне кажется? А что за стихотворение? Отвечу ей завтра. Черт! Или поискать что-нибудь сейчас? Нет, лучше завтра.)
Уже перед самой тропинкой к мосту свет дня начал понемногу расщепляться. Солнце легкой лессировкой рисовало на траве микроскопические вибрации. Сельский простор, умевший поглощать все городские шумы, не казался уже ни золотистым, ни зеленым. Мельницы изо всех сил отмахивались руками от ветра. По главной дороге ползли обратно в город повозки. Птицы слетались в стаи, организуя небесный свод. Ханс, шарманщик и Франц миновали Высокие ворота и теперь приближались к Нульте, оживленно журчавшей среди едва окрасившихся тополей. Дорога затвердела: колеса тележки вращались быстрей, и сапоги Ханса вздымали облачка пыли, которые Франц обследовал лишь скуки ради. Смешанный с обильной растительной пыльцой, подогретый жаром тропинок, от полей по-прежнему шел запах навоза, удобрившего землю после последней вспашки. Вдалеке за изгородями припозднившиеся батраки пахали поле по третьему кругу, отбрасывая в сторону сорную траву. Ханс удивился, услышав собственные слова: Как же хорошо за городом! А я тебе что говорил? улыбнулся старик, а ведь ты еще ничего не видел, вот дождись лета! И Вандернбург тебе обязательно в конце концов понравится.
Когда они пришли в пещеру, Ханс упросил старика разрешить ему покрутить шарманку. Сперва шарманщик отнекивался, но детские мольбы Ханса его обезоружили, и он лишь попросил: Только осторожно, ради бога, осторожно! Ханс всегда сосредоточенно следил за рукой шарманщика, стараясь мысленно воспроизводить каждое его движение. В первой пьесе ему удалось вращать ручку довольно равномерно. Шарманщик поаплодировал, Ханс рассмеялся, а Франц смущенно тявкнул. Но когда, расхрабрившись, Ханс решил сменить пьесу, где-то внутри ящика слабо хрустнули цилиндры. Старик схватил приятеля за руку, оторвал ее от шарманки и крепко, словно защищая родное дитя, обнял инструмент. Ханс, дружище, пробормотал он, прости, но правда — нет!
Я поделюсь с тобой секретом, говорил шарманщик: когда шарманка играет и крышка закрыта, мне всегда кажется, что всю эту кутерьму устраивают не молоточки, а герои музыкальных пьес. Я представляю себе, как они поют, смеются, плачут, бегают между струнами. И благодаря этому лучше играю. Потому что, поверь мне, Ханс, внутри у нее есть жизнь. Что-то вроде сердца. А когда наступает тишина, я так хорошо помню ее звук, что иногда не сразу понимаю, остановился я или продолжаю играть. Ведь музыка уже здесь, в голове, и тут ничего не поделать. На самом деле воспроизводить музыку не так уж важно, понимаешь? важно ее слушать. А если слушать, музыка всегда найдется. Мы все несем ее в себе. Даже те, кто мчится по площади, ни разу на меня не взглянув. Инструменты играют именно с этой целью, чтобы нам ее подсказать. Бывает, я прихожу на площадь, начинаю играть, и мне вдруг кажется, что я только что проснулся в том же месте, которое видел во сне. Слава Богу, есть Франц, он помогает мне понять, во сне я играю или наяву, ведь когда шарманка играет по-настоящему, Франц настораживает уши и поднимает голову. Ему очень нравится музыка, особенно менуэты, менуэты он обожает, эта псина вообще неравнодушна к классике.