Полдень пронзал кисейные занавески и обстреливал гостиную лимонами. Возле панорамных окон все сверкало. Софи беспечно шлепнулась в яркое, словно горящее на солнце кресло. Ханс сел напротив и, закинув ногу на ногу, потер щиколотку. Господин Готлиб уже привык к его присутствию в доме, поэтому сегодня остался в своем кабинете. Эльза получила от Софи указание не беспокоить хозяйку и отдыхала у себя на третьем этаже. Иногда в гостиную заглядывал Бертольд, то ли выслуживаясь, то ли шпионя, то ли занимаясь и тем и другим одновременно. Ханс чувствовал себя счастливым: ему впервые удалось пообедать наедине с Софи. С некоторых пор они общались ежедневно, а если не могли увидеться, обменивались записками, непрерывно летавшими между Оленьей улицей и улицей Старого Котелка. Иногда Хансу казалось, что Софи так близка, что достаточно одного прикосновения, слова, и расстояние исчезнет, а иногда он почти не сомневался, что эта девушка никогда не потеряет над собой контроль. Из них двоих дрожь колотила только его, только он, казалось, не знал, что ему делать: остаться или уехать, проявить настойчивость или отступить. В то время как Софи, похоже, прекрасно чувствовала допустимую границу и двигалась вдоль нее подобно балерине, никогда не заступая за черту.
Сейчас она, смеясь, рассказывала о своем домашнем обучении, а смеялась потому, что воспоминания эти нисколько ее не радовали. Школу я никогда не посещала, объяснила она, теперь ты понимаешь, чем объясняется мое скверное поведение. А дома, конечно, ни в чем не знала отказа, и мои домочадцы стремились сделать из меня то, что в конце концов, боюсь, и сделали. Началась моя учеба с уроков правописания, арифметики и пения. В шесть лет мне наняли французскую гувернантку, я ее очень любила, но сейчас подозреваю, что она была глубоко несчастна. В некотором смысле она заменяла или стремилась заменить мне умершую мать. Зачитывала вслух «Lе magasin des Enfants» и рассказы мадам Лепренс[54], постоянно напоминала о хороших манерах, toujours en français naturellement[55]. Бедняжка не успокаивалась до тех пор, пока не научила меня правильно пить чай, играть на фортепьяно без ущерба для прически, придерживать юбки за нужную складку при быстрой ходьбе и прочим столь же полезнейшим навыкам. Не смейся, неуч! сам-то ни сесть, ни встать не умеешь! поглядите-ка на него! Для меня, любительницы валяться в снегу и скакать вприпрыжку, эта муштра могла бы стать бесполезной пыткой, но не стала, потому что я быстро догадалась: хорошие манеры нужны не для того, чтобы быть хорошей, а для того, чтобы быть плохой, но неприметно для окружающих. Заметив, что других детей наказывают чаще меня лишь потому, что они не так мастерски лгут, я смирилась со всем этим дамским воспитанием. Лет в девять или около того я стала совершенно невыносимой, и тогда отец нанял мне английского гувернера, который обучал меня английскому языку и английской культуре. В то время, и перестань, пожалуйста, надо мной смеяться! я завела моду отрезать себе пряди волос каждый раз, когда не знала урока. Позднее, будучи уже подростком, я заполучила учителя грамматики, латыни и теологии. Сам ты педант, и похуже меня, кто бы говорил! Теология была кошмаром, но я рассматривала ее как практику в латыни. Одним словом, отца мне винить не в чем: ему досталась дочь с причудами, и он сделал все возможное, конечно в пределах собственных представлений, чтобы она росла счастливой. За это я его уважаю, каким бы старомодным он ни был…