Казалось, что госпожу Питцин захлестнул поток культурно-просветительского энтузиазма. Она неистово кивала, звеня своими ожерельями. В ответ на любое замечание Альваро заливалась эйфорическим смехом и норовила поближе придвинуться к испанцу. Расспрашивала Ханса о разных странах, широко открывала глаза и хлопала ресницами. А иногда хватала за руки Софи и восклицала: До чего же смышленая девочка! видели ли вы что-нибудь подобное? Или восторгалась манерами Руди, хотя тот сидел молча. Одним словом, можно было смело предположить, что дома госпожу Питцин ждут долгие часы рыданий. А пока что по ее инициативе разговор свернул на исторические мелодрамы и романы. Все и каждый из присутствующих (включая господина Готлиба, успевшего после этого завести часы и удалиться вместе с Руди в свой кабинет, чтобы детально обсудить приданое) подтвердили, что читали один или несколько романов сэра Вальтера Скотта. Сей великий шотландец, заметил господин Левин, фигура гораздо более крупная, чем простой романист (помилуйте, удивился Альваро, что же простого в романистах?), кхм, это живописец, бард! Альваро, единственный из гостей, читавший романы Скотта на английском, сказал, что в Великобритании люди стоят за ними в очередях, но все известные ему переводы, по крайней мере на испанский, совершенно чудовищны и скопированы с французских. Госпожа Питцин возразила, что для понимания средневекового рыцарства вовсе не обязательно знать английский, что, за исключением некоторых, свойственных непросвещенному времени излишеств, прогрессу следовало бы сохранить весь тот колорит и те представления о лояльности и учтивости, которые описаны в романах Скотта. Впервые за вечер профессор Миттер и Ханс совпали в своих мнениях и изумленно переглянулись: обоим совершенно не нравился Вальтер Скотт. Профессор сказал, что находит книги шотландца исторически неточными и фактически недостоверными. А Ханс назвал писателя ретроградом и твердо заявил, что одно ироничное стихотворение Роберта Бернса ценнее любого из романов моралиста Скотта. Неужели вы действительно не замечаете его очарования? удивилась госпожа Питцин, а эти меланхоличные пейзажи? а эти справедливые разбойники? эти великие страсти и баталии! какое благородство, какие эмоции, какие подвиги! Не кажется ли вам, дорогие мои, что жизнь с каждым днем становится все более скучной? Я вижу, сударыня, заметил Альваро, что отважные рыцари лишают вас покоя. Госпожа Питцин восторженно заулыбалась, схватила за руку Софи и воскликнула: А кого же не лишают? Дорогуша, оставим этим ученым господам их высокие кафедры, но ты как женщина, наверняка меня понимаешь: ведь, право же, нет более трогательных персонажей, чем эти героини, готовые все принести в жертву любви, единственной, настоящей любви, способные вытерпеть все, лишь бы не отрекаться от своих чувств? Где теперь найдешь такую преданность, где? Дорогая госпожа Питцин, ответила Софи, вы знаете, как высоко я ценю ваш вкус, но, признаться, такое количество женских трагедий меня пугает. Романисты и читатели любят своих героинь, но любят их мертвыми. Вот и приходится из книги в книгу этим бедняжкам непременно приносить себя в жертву. Нельзя ли нам обзавестись чуть более счастливыми героинями? Госпожа Питцин несколько секунд моргала, но тут же вновь мечтательно заулыбалась. Конечно, девочка моя, конечно, залепетала она, но ведь в любом случае они прелестны? Я хочу сказать, разве может человек оставаться равнодушным в тот момент, когда тамплиеры обнаруживают страшные чары церковной чаши в «Тайне говорящей шпаги»? Или когда читаешь о последнем, душераздирающем рыдании в «Не избегшей приговора»? Или когда старый король рассказывает всю правду своему несчастному сыну в «Рыцаре Хайвулфе на безымянной башне»? Можно ли, имея сердце, не ужасаться мести в «Индийской страсти на краю обрыва» или горящему замку в «Последней дуэли разбойника Ритма»? Дело просто в том, попытался Альваро унять госпожу Питцин, что у вас слишком доброе сердце.