И вышла так порывисто и неровно, что француз все понял. Ей не было до него дела. Она хотела поговорить с кем-то о портрете. Скрывшись за стеной, Эйлин больше не могла сдерживаться от разъедающего ее чувства, от надрывной дрожи, вызванной почти физической болью. Она могла бы этого не делать, но мыслями она сознательно обращалась в неведомую ледяную могилу, каковой для Чарли сделалась река, в то скрытое от познания остальных мгновение, когда разбойник понял, что умрет, и в следующее мгновение, когда раненного и скованного цепью его потянуло на дно. Ей казалось, что это был ее единственный шанс хоть как-то облегчить последние минуты жизни разбойника. Облегчить его одиночество.
Спустя несколько минут Жан-Антуан, Питер и Эйлин стали выбираться из этого места.
Дневной свет, падающий через разбитое окно в крыше над атриумом, подчеркивал разрушение, учиненное в доме. Доставал из тьмы ту болезненную тщательность, с которой джентльмен с красными конвертами месяцами работал над переоборудованием здания в ловушку, покоящуюся в затопленной шахте, подобно смертной ране, блестящей в самом сердце дома. Дневной свет приоткрывал тайну о жизни Чарли и Аделины в неизвестности минувшего. Жан-Антуан верил, что эта тайна всегда будет связывать его с Эйлин. Но не таким образом, как желал бы его романтичный ум.
По пути к выходу мошенница с отторжением и ненавистью к инженеру осматривала вертикальные рельсы, проложенные для лифта по восточной и западной стене, места, где лестничные пролеты были отделены от этажей и помещены в клетку, отверстия в полах для протяжки цепей и тросов с противовесами. Его полные жажды мести труды стерли остатки прошлого, сохранившегося со времен, когда Чарли был счастлив. И за это она ненавидела его, даже не понимая до конца, кем он был и почему хотел убить Чарли, почему хотел умереть сам. Какое бы зло ни жгло его внутри, он забрал у нее Чарли. Поэтому она надеялась, что он умер первый. Глядя на порождение кошмара, в который превратился этот дом волей инженера, она поняла, что желает, чтобы джентльмен с красными конвертами умер раньше Чарли. Чтобы разбойник увидел это. Тогда бы Чарли победил. Пусть и большой ценой, тогда бы справедливость победила.
Уходя, Питер хмуро оглянулся посмотреть на брешь в южной стене. В стремлении одеть что-нибудь сухое, сам того не зная, он взял теплый сюртук и цилиндр, когда-то принадлежавшие Чарли, и оттого выглядел нелепо. Сюртук обтянул его как пингвина, шов на широкой спине Питера разошелся, рукава наоборот были длинноваты, а цилиндр хоть Питер и натянул его поглубже, все равно качался из стороны в сторону. В руке он держал полотенце, которое недавно стащил с головы. Потянув носом и, в последний раз окинув взглядом дыру в столовой, он осторожно зашагал по кованым прутьям крыши клетки, в нескольких дюймах под которыми плескалась толща воды глубиной в три этажа.
Жан-Антуан, пробиваясь сквозь толпу, старался не смотреть на лица людей, столпившихся вокруг в оцепенении от вида вдавившегося, откинувшегося назад дома. Он замечал только темные богатые одежды, да обрывки фраз, произнесенных с глубочайшим потрясением. Ему сложно было представить их удивление, когда жители Стрэнда увидели его, Питера и Эйлин, выбирающихся из парадной двери.
Одно он знал точно, этот дом либо навсегда изменит облик улицы, заставляя лондонцев вспоминать о своем старом владельце, либо в скорости здесь построят новый дом, и со временем о сегодняшней диковине забудут. Но даже если это случится, Жан-Антуан не забудет ни Чарли, ни событий, которые здесь произошли. В этом он себе поклялся.
К Нгао Энгу они пришли первые. Погода быстро портилась. Ветер трепал навесы и лотки китайского рынка. Капитана и их друзей у Нгао еще не было. Сам Нгао Энг как всегда был молчалив в унисон со спокойной и размеренной обстановкой в его жилище. Он поджигал какие-то благовония в одной из дымящихся розовато-серым дымом курильниц с драконами, развешанных по комнате. Курильницы были единственными предметами, не соответствовавшими интерьеру обычного английского дома, в котором жил Нгао.
Очевидно из-за Эйлин, он оказал им более теплый прием, чем в прошлый раз. Питера он усадил в кресло возле старого кривого камина и вскоре принес ему дымящуюся кружку чая. Питер принюхался и с недоверием заглянул в кружку.
– Что это такое? – буркнул он.
– Специальный чай, чтобы согреться. И не заболеть, – протягивая кружку, объяснил Нгао.
– Чтоб согреться? Тащи сюда что-нибудь покрепче кипятка и трав.
– А я, пожалуй, не откажусь от чая, – вызвался Жан-Антуан, потянувшись за кружкой.
