Благородная черная фигура непринужденно и спокойно сходит по ступенькам вниз и медленно идет к комиссару! Шуцман, завороженный, не сводит глаз с блестящих лаковых башмаков господина. Тот останавливается в шаге от полицейского, меряет его изнуренным взглядом с ног до головы, а потом – с головы до ног. Молодежь на эстраде вся перегнулась через перила и чуть не давится смехом, закрыв физиономии шелковыми платками. Вставив в глаз золотую монету вместо монокля, драгунский ротмистр от избытка чувств сплевывает изжеванный окурок сигары прямо в прическу девице, застывшей с разинутым ртом.
Полицейский комиссар, переменившись в лице и не отводя взгляд, смущенно глазеет на жемчужную брошь, приколотую к манишке аристократа. Он не в силах вынести холодного, тусклого взгляда с этого холеного, неподвижного лица с выдающимся горбатым носом. Взор заставляет его ощущать себя не в своей тарелке, подавляет волю. Повисшая в зале пауза становится все невыносимее.
– Все же помнят: в готических церквях на каменных гробах лежат статуи рыцарей со сложенными руками. Не правда ли, гость напоминает такую статую? – шепчет Врисландер, выразительно стреляя глазами в сторону молодого аристократа. Врисландер – художник, а потому и мыслит соответственно.
Гость наконец прерывает молчание:
– Хм-м-м… гм… – Он явно подражает голосу хозяина. – Эх-ма, чтоб мне так жить! Ну что за гости, что за лица! Есть на что полюбоваться!
В зале раздается такой взрыв хохота, что дребезжат стаканы. Сброд хватается со смеху за животы. Кто-то бросает бутылку об стену, и она разлетается дождем осколков. Дюжий хозяин шепчет почтительно:
– Его сиятельство князь Перри Аттенштадт пожаловал.
Князь протянул комиссару визитную карточку. Несчастный читает ее, сгибается в три погибели и расшаркивается. Вновь воцаряется тишина. Все затаили дыхание, желая узнать, что будет дальше.
– Дамы и господа, – продолжает аристократ, – которых вы можете здесь наблюдать… все они, гм… они – мои дорогие гости! – Его светлость широким жестом обводит сборище. – Может, хотите, господин комиссар, чтобы я вас представил?
Комиссар с вымученной улыбкой отказывается, что-то мямлит смущенно: мол, я вас прошу понять и простить, служебный долг и ничего личного. Наконец, овладев собой, он прибавляет:
– Вижу, здесь все проходит в рамках приличий…
Эти слова приободряют драгунского ротмистра. Он бросается в гущу, ориентируясь на дамскую шляпку с перьями страуса, и уже в следующее мгновение под одобрительный гомон аристократической молодежи вытягивает оттуда за руку на середину зала знакомую рыжую Розину. Она вдрызг пьяна: еле стоит на ногах, глаза ее полузакрыты. Шляпка, писк моды, стоящий немалых денег, сидит на ее голове криво. На ней нет ничего, кроме розовых драных чулок и мужского фрака, наброшенного на голое тело.
Подан знак: музыка срывается, как с привязи – дикий конь. Подает голос аккордеон –
Мы уже собираемся уходить. Цвах просит счет. За гомоном его еле слышно.
Ротмистр держит за руку полуголую Розину, медленно кружит с ней в танце.
Но вот толпа почтительно расступается. Со скамеек доносится приглушенный шепот, шеи вытягиваются, и к танцующей паре присоединяется другая, еще более скандальная: смазливый отрок в розовом трико, с длинными белокурыми локонами до плеч и аляповато, как у проститутки, накрашенными губами и нарумяненными щеками виснет на груди князя Аттенштадта.
Слащавый, до омерзения приторный вальсок источает арфа.
«До чего же гнусное житье», – думаю я, и от невыносимого отвращения перехватывает горло. Чувствую, что задыхаюсь, что нужно срочно глотнуть свежего воздуха. Ищу глазами дверь: там стоит комиссар и, стыдливо отводя взор, шепчет на ухо сопровождающему его шуцману какие-то инструкции. Тот запихивает в карман какую-то вещь. Судя по бряцанию, это наручники. Оба не спускают глаз с рябого Лойзы. Какое-то мгновение тот, казалось, хотел спрятаться, но потом, оцепенев, с побелевшим и обезображенным от ужаса лицом, застыл как вкопанный.
Одна картина возникает в моей памяти и мгновенно угасает – картина, виденная мною с час тому назад: Прокоп наклоняется, прислушиваясь, над решеткой сточной канавы, а оттуда доносится страшный, истошный крик.
Я тоже хочу крикнуть – и не могу. Холодные пальцы бесцеремонно вкладываются мне в рот, прижимают к небу язык, толкают его за зубы, словно кляпом затыкают мне глотку – и я не могу вымолвить и слово.
Я не вижу пальцев, знаю, что они бесплотны, но все же чувствую их физически.
И я, более того, прекрасно осознаю: этот же фантом руки направлял странного гостя, передавшего мне книгу Иббур на Ганпасгассе.
– Воды! Воды! – вдруг закричал над самым моим ухом Цвах.
Мне приподнимают голову, подносят к зрачкам пламя свечи…
– Надо вести его домой, и… и срочно – врача!..
– А может, лучше к архивариусу Гиллелю? Он в таких делах сведущ…
– Ну ладно, скорее к нему!
Сбивчивым шепотом друзья советуются надо мной.
