Странный гость полностью

– Дорогой бард, не окажете ли услугу? Меня доконали все эти волнения, хочу отойти ненадолго и передохнуть за облачной завесой. Вот только подмените меня ненадолго, а? Снимите этот ваш замечательный парик с косицами и франтоватую шапочку – и явите на весь Берлин свою глянцевитую лысину вместо меня. Никто, думаю, и не заметит разницы – а я не хочу, чтобы на Земле меня хватились.

Я вздохнул с облегчением, потому что боялся худшего.

– С удовольствием! – сказал я. – Всего-то и дел – лысиной посветить! – Я был искренне рад: если бы Луна потребовала от меня большего, это, конечно, привело бы к тому, что я снова опоносил бы Германию по полной программе. Ну а что с меня взять: я, что ли, в этом виноват? Вините эти глупые слухи о том, что Берлин – это, видите ли, немецкий город! Когда уже, в каком столетии вымрут люди, придумывающие такие глупости?

В общем, пока Луна приходила в себя, прижимала нижнее подергивающееся веко и сетовала на Пруссию, я смиренно склонил голову… потерял шапочку и парик… и почему-то со всей силы приложился об асфальт. Ума не приложу, как так вышло – но я каким-то чудом снова перенесся в Тиргартен и простерся перед скамейкой. Наверное, комета дала мне пинка, рассердившись за скверно сделанную небесную работу.

Внезапно мне пришла в голову спасительная мысль: я вскарабкался на скамью, снова охваченный напрасным трепетом, и закричал, обращаясь к ночному светилу:

– Ваше высокородие, многоуважаемая госпожа Луна! Все далеко не так уж плохо – не слушайте вы эту комету! Думаю, в космических газетах опечатка, и мир должен исцелиться не «от» прусского характера, а «для» прусского характера!..

Боюсь, Луна не услышала моего крика, потому что полицейский тут же схватил меня за воротник, забрал у меня документы, удостоверяющие личность, просмотрел их, какое-то время провел, с издевкой махая у меня перед носом руками, и строго припечатал под конец:

– Кто дал вам право танцевать в общественных прусских парках? Более того, вам – обвиняемому в позорном писательстве? Ну что ж, готово дело: вы арестованы!

В какую же странную ночную кофейню я попал в поздний час! Столько раз, сколько я наклонял голову, повернувшись к тусклому настенному зеркалу, висящему где-то в темноте передо мной, я видел – как через окно в черной раме – некое подобие соседней комнаты, где седобородые мужи с длинными тонкими голландскими гипсовыми трубками в пергаментно-желтых пальцах отдыхали от каких-то трудов. Они неподвижно взирали на шахматную доску – ее очертания, как и их силуэты, парили в густом сизом табачном дыму. Впрочем, больше я ничего не мог различить – ни стульев, ни стола, ни стен, – потому-то и казалось, будто игроки и доска парят посреди пустоты.

Может быть, это просто такая реалистичная картина висит на стене, говорю я себе. Висит себе в соседнем зале тихонько, никого не трогает, а я тут фантазирую. Ну, меня, вообще-то, трогает: создает весьма гнетущее чувство нереальности, упорно не желающее покинуть мой бедный ум. Я все скашиваю украдкой взгляд через длительные промежутки времени – и зарекаюсь смотреть, не находя никаких изменений в фигурах.

Завтра утром уплыву отсюда, напоминаю себе как бы в утешение. Но даже надежда покинуть наконец этот странный и жуткий, веющий мертвенностью портовый город меня не греет. Он держит меня здесь, в одном из самых укромных своих уголков, и я – как мышка в ловушке. Есть у этой якобы утешительной мысли темный привкус, что-то двусмысленное – будто заберет меня не пассажирское судно, а ладья Харона, и если я ипопаду на другой берег, то только на обманный, зеркальный, на берег того света.

Я устремил свой взор сквозь оконное стекло на дышащий туманом водный канал, граничащий со зданием кофейни, бесшовным образом соединенный с черным небом в одно пространство, взаимоисключающее понятия «высота» и «ширина». Угадываются – да и то крайне смутно – только очертания громоздкой угольной баржи, ползущей по водам в свете крохотного алого носового фонаря. Можно подумать, будто нас с этими водой и баржей даже и не разделяет ничего: где вода, там и пол этой кофейни; где баржа, там и я. С восторгом я цепляюсь за эту мысль. Странно, но за ней следуют образы из прошлого: шпиль белеющей церкви, блики на воде, железный мост через реку – вот я, еще совсем школьник, иду по нему навстречу залитой солнцем альпийской деревне на бережку озера…

Но я не хочу ничего знать о прошлом опыте моей юности – пусть он не влияет на меня больше. Это все тоже – зеркальные отражения! Как же меня трогают события, не имеющие места нигде в мире, кроме как в моей голове! Я – единственный их свидетель. Вот и завтра я отсюда уплыву – и этот день будет не более чем отражением…