Странный гость полностью

Может, не сомневаясь, броситься к нему, обнять за колени и, как человек человеку, пожаловаться на невыразимую тоску, точащую мое сердце?

Я уже схватился за щеколду и опустил руки, ибо знал, что ждет дальше: Гиллель мягко проведет ладонью перед глазами… нет, нет, только не это! Я не могу снова все потерять! Я заполучил доверие дамы в беде; и даже если опасность, угрожающая ей, лично мне виделась пустячной и надуманной, в ее глазах она обретала поистине ужасающий масштаб – и этого хватало с лихвой, чтобы за нее вступиться.

Спросить совета у Гиллеля я, если что, успею и завтра. Я заставил себя рассуждать трезво и разумно: беспокоить его сейчас, посреди ночи? Не годится. Так поступил бы только душевнобольной. Я задумал было зажечь светильник, но отказался от затеи: ведь луна озаряла комнату даже больше, чем мне хотелось, и я боялся, что ночь станет еще более бесконечной при ярком свете; утро отодвинется в недостижимую даль. Пройдя беспокойно к окну, я глянул наружу: словно призрачное, зависшее в воздухе кладбище, простиралось впереди море крыш и мансард. Каждая крыша, каждая мансарда – как надгробная плита со стертыми датами жизни и смерти поверх здания-гроба, и люди-черви корчатся в лунках и лазах, проточенных в бетонном покойнике…

Долго стоял я так, заглядевшись, пока медленно, очень медленно сквозь мое сознание не начало пробиваться удивление, почему не пугает меня шорох негромких шагов, отчетливо доносившийся до моих ушей из-за стены.

Я вслушался. Никакого сомнения: там снова кто-то ходил. Пол то и дело поскрипывал под чьими-то ступнями. Вмиг я пришел в себя; все во мне будто сжалось, усохло, оставив один лишь слух. Чувство времени свелось к насущному мгновению.

Вот еще один отрывочный скрип: будто испугался сам себя и стих. А потом – мертвая тишина. Настороженная, жуткая, предательская тишина, растягивающая минуты в века.

Я замер, припав ухом к стене. Горло перехватило от ощущения, что по ту сторону кто-то тоже стоит – так же, как я – и делает то же самое.

Я прислушивался, прислушивался…

Впустую. В студии по соседству все словно вымерло.

Беззвучно, на цыпочках я проскользнул к креслу у постели, взял свечу Гиллеля, зажег ее. Потом задумался: тяжелая железная дверь в коридоре, ведущая к доктору Савиоли, лишь с противоположной мне стороны могла быть отперта.

А рука моя уже машинально тянулась к рабочему столу – пошарив в гравировальных инструментах, нащупала среди штихелей и гратуаров изогнутый кусок проволоки, отменно годившийся на роль отмычки. Такого типа замки легко поддаются от первого же нажима, достаточно лишь приподнять пружину – и…

И что? Что дальше?

Крысой, которая сейчас шерстила уютное гнездышко двух несчастных влюбленных, мог быть только Аарон Вассертрум: видать, вынюхивал, нет ли каких-нибудь документов, писем, памятных вещиц или других улик, пригодных для шантажа. Много ли выйдет проку, если, поступившись позицией нейтрального лица, в этот конфликт ввяжусь еще и я? Если старьевщик там – стоит ли поднимать шум на весь дом?

Я одернул себя: к дьяволу сомнения, надо действовать! Только не сидеть сложа руки, иначе это бесконечное, изматывающее душу ожидание рассвета сгубит меня с концами!

И вот я перед металлической дверью – слегка поднажал, аккуратно погрузил отмычку примитивнейшего толка в замок, приноровился… Осторожное шарканье по-прежнему шло из студии. А вот что-то скрежетнуло: видать, поганец обшаривает выдвижные ящики!

Затвор поддался.

Заглянув в совершенно темное помещение, я сразу заметил – хоть и свеча меня скорее слепила – какого-то мужчину в длинном черном пальто. Тот в ужасе отскочил от стола; замешкавшись на мгновение, очевидно не зная, куда бежать, он хотел было броситься на меня, но что-то его удержало: сорвав с головы шляпу, он наскоро прикрыл ей лицо.

«Что вы тут забыли?» – хотел прикрикнуть я на него, но неизвестный опередил:

– Пернат! Это вы? Провидение Господне! Ради всего святого, уберите свечу!

Голос показался мне знакомым – точно не вассертрумов! Я послушно задул огонек. В студии воцарился полумрак – лишь из глубокой ниши мансардного окна проникал тусклый лунный луч, точно такой же, как в моей каморке. Долго мне пришлось ломать глаза, прежде чем в чахоточном румяном лице, торчащем над поднятым воротником, я признал знакомые черты студента Харузека.

«Монах!» – едва не сорвалось с языка, и я сразу понял, кто мне вчера померещился в соборе: Харузек! Вот человек, достойный обращения! Я вспомнил, как под проливным дождем, в подворотне, изрек: «Остались еще люди, способные в точности рассчитать, каким образом незримыми длинными иглами с ядом можно пронзить все заслоны – не задев ни кирпичей, ни золота, ни замазанных там кладов – и вонзиться в вожделенную артерию жизни». Достойный ли он союзник мне? Знает ли он, что происходит? Уже одно то, что он оказался в студии в такое время, почти подтверждало мое предположение, но я не решался спросить его об этом напрямую.

Харузек бросился к окну и выглянул из-за занавески вниз, на улочку.