Больше четверти часа просидел я с этим письмом в руках. Странное, благоговейное настроение, владевшее мной со вчерашнего вечера, в одно мгновение исчезло, рассеялось от свежего дуновения нового дня. С улыбкой, таящей в себе столько возможностей, идет ко мне юное существо, дитя новой весны. Живая душа ищет у меня помощи.
Неужели засохшее дерево сумеет еще принести плоды?
Я почувствовал, как меня переполняют силы, до поры спавшие – скрытые глубоко в смертной оболочке, уставшей от повседневности: точно из-подо льда, сковавшего воду по зимней поре, забил родник. Сжимая письмо в руках, я был убежден, что испрошенную помощь окажу, чего бы мне это ни стоило: до того сильную уверенность давало ликование духа и тела.
Снова и снова перечитывал я одну строку: «Кроме того, еще с детства я помню Вашего покойного отца», и от этих слов захватывало дух. Разве же слова эти – не то же самое, что «И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»[28]? В поисках помощи незнакомка сама посулила мне великий дар – весть из прошлого, на которое я так уповаю! Благодаря ей я наверняка смогу узнать, кем был прежде. «Вашего покойного отца» – как причудливо звучит, если повторить вслух! У меня был отец!.. На мгновение предстало передо мной усталое лицо старика, сидящего тут же, в одном из кресел – чуждое, безмерно чуждое и при этом безумно родное, – а затем мой взгляд обратился к действительности, и громкое биение сердца напомнило о скоротечности времени.
Я подскочил на месте: не опоздал ли?
Глянул на часы: нет, слава тебе, Господи – еще только половина пятого.
Со спаленки рядом я взял плащ, шляпу и двинулся вниз по лестнице. Какое мне сейчас дело до шорохов темных уголков и до злобных, мрачных, раздраженных угроз, которыми они всегда полнятся: «Не пустим тебя… ты целиком наш… не хотим, чтобы ты радовался… еще только радости не хватало в этом доме!»
Тонкая ядовитая пыль, извечно летящая из коридоров и закоулков и душившая меня, теперь куда-то улетучилась – прянула прочь от живого дыхания моих уст.
На минуту я остановился у дверей Гиллеля. Может, зайти?
Подавленная робость сдержала меня, и я не постучался. Как-то странно я чувствовал себя сегодня, словно мне теперь к нему нельзя. Десница жизни гнала меня вперед, вниз по лестнице.
Переулок утопал в снегу. Мне казалось, люди здороваются со мной; не помню, что отвечал им, то и дело нащупывая заветное письмо у груди. От бумаги веяло теплом… Я брел под арками переплетенных ветвей, мимо железного фонтана с кружевной решеткой, сплошь в сосульках; шел дальше – каменным мостом со статуями святых и Иоанна Непомука…
Внизу бурлила ненавистью вспененная река, ударяясь в подножье набережной. Как в полусне, пал мой взор на вытесанную из песчаника скульптурную группу, изображавшую «муки проклятых»[29]; снег густо лежал на веках кающихся и на скрюченных руках.
Меня поглощали высокие арки ворот, мимо медленно плыли дворцы с величавыми резными порталами; львиные головы стискивали в зубах медные кольца. Здесь тоже всюду лежал снег, снег, снег – мягкий и белый, как мех огромного белого медведя.
Высокие стрельчатые окна, надменно вскинув покрытые ледяной коркой карнизы, холодно и безучастно взирали на плывущие по небу облака. С удивлением я отметил про себя, как много там, наверху, перелетных птиц.
Покуда я поднимался к Градчанам по многочисленным гранитным ступеням, где на каждой уместилось бы по четыре человеческих тела, из виду постепенно исчезал город с его крышами и фронтонами. Уже сумерки скользили по фасадам домов, когда я вышел на пустынную площадь. Посреди нее стоял и тянулся ввысь, к ангельскому престолу, собор.
Следы ног с ледяными корочками по краям вели к боковому входу.
Откуда-то, из отдаленного жилья, неслись в вечерней тишине тихие, заблудшие звуки гармошки – словно тоскливые слезы скатывались в бездну одиночества.
За мной затворились церковные двери – я услышал точно вздох из их мягкой обивки. Меня окружала тьма: только золотой алтарь сиял недвижимым покоем в зеленом и голубом отблеске угасавшего света, лившегося через витражи. Алые стеклянные фонари брызгали вокруг тонкими искрами.
Блеклый аромат воска и фимиама щекотал ноздри.
Я опустился на скамью. В этом царстве покоя моя кровь кипит куда менее бурно.
Собор полон жизнью без биения сердца – потаенным, терпеливым ожиданием.
Священные реликвии спали вечным сном в своих серебряных ковчегах.
Вот! Откуда-то издалека донесся приглушенный стук копыт, едва ощутимо задел мой слух, словно хотел пробиться сквозь толщу стен, и затих.
За ним последовал звук неразборчивый: может, дверца кареты хлопнула…
Шелест шелкового платья приблизился, нежная женская ладонь коснулась моей руки.
