Я делился с ней силой, наполнявшей меня в тот момент, когда я прочитал ее письмо, и до сих пор меня переполняющей. Я почувствовал, как она медленно наслаждается и питается ей.
– Хочу вам рассказать, почему обратилась именно к вам, – отозвалась женщина после долгой паузы. – Виной тому слова, как-то сказанные мне вами, – их я запомнила на долгие годы…
– Вы прощались со мной… уж и не помню, почему и как, я была еще ребенком… А вы сказали мне так ласково и грустно одновременно: «Пускай до этого никогда не дойдет – а все ж вы вспомните обо мне, если вдруг станет вам трудно по жизни. Может, с Божьей помощью – именно я сумею вам помочь». Я тогда резко отвернулась и швырнула мяч в фонтан, чтобы вы не увидели, как я плачу. Позже хотела подарить вам коралловое сердечко, которое носила на шелковой ленте на шее, но постеснялась: боялась показаться смешной.
Костлявые пальцы судороги сдавили мне шею. Словно марево далекой, забытой земли обетованной предстало передо мной – ни с того ни с сего, испугав меня: девушка в белом платье, лужайка дворцового парка, обрамленная старыми вязами. До боли четкая картина вновь открылась мне после долгих лет. Должно быть, я сильно изменился в лице – она уж слишком поспешно продолжила:
– Я понимаю, что тогда к этим словам вас подвигло прощальное мгновение, но они часто были мне утешением, и я вам благодарна уже за это…
Изо всех сил стиснул я зубы и подавил страшную боль, разрывавшую сердце.
Я понял: двери воспоминания закрыты для меня благодетельной рукой. Мимолетный отблеск прошлого раскрыл передо мной тайну: любовь, слишком сильная для моего сердца, на долгие годы помрачила разум, и амнезия стала лекарством для моего больного мозга.
Мало-помалу мной овладело спокойствие и осушило слезы на моих глазах. В соборе торжественно и серьезно раздался звон колокола – я нашел в себе достаточно сил, чтобы с приветливой улыбкой взглянуть в глаза той, что пришла искать у меня помощи.
И все повторилось в обратном порядке: глухо захлопнулась дверца экипажа, зацокали копыта – все тише, тише, покуда отзвук не заглох вдали.
По снегу, отражавшему голубоватую палитру сумерек, спустился я в город. Фонари подмигивали мне; наваленные кучей еловые деревца с мишурой и орешками, окрашенными серебряной краской, напоминали, что уже не за горами Рождество. На ратушной площади, у фигуры Мадонны, старые нищенки в серых платках и со свечками нашептывали молитвы.
А у темного входа в еврейский квартал кучковались палатки рождественского базара. Посреди них, обтянутая красной материей, ярко выделялась в отблесках коптящих факелов сцена марионеточного балагана под открытым небом.
Арлекин в красно-фиолетовом костюме, гордость театра, скакал туда-сюда по сцене на деревянной лошадке. В руке он сжимал длинную нагайку с оголовком в форме черепа. Перед сценой рядами, тесно прижавшись друг к другу, стояли детишки в натянутых на уши шапках и с разинутыми от восторга ртами слушали стихи пражского поэта Оскара Винера, из суфлерской будки декламируемые товарищем моим Цвахом:
Я шагнул в проулок, выходивший на площадь. У афишного столба там толпился люд. Кто-то запалил спичку, и я успел разглядеть только несколько отдельных слов. Они мне почему-то запомнились:
Безучастно, равнодушно, точно гальванизированный труп, поплелся я мимо темных домов, стоящих угрюмой грядой. Над их крышами, в узкой черной полоске неба сверкала горсточка крохотных звезд.
Мои мысли мирно устремились назад, к собору. На душе у меня стало еще спокойнее и тише… и тут вдруг с площади резко и отчетливо – будто над самым ухом – донесся по морозному воздуху голос Цваха:
До глубокой ночи я лихорадочно мерил шагами свою каморку, ломая голову, как бы помочь даме в беде. Иногда я порывался сойти вниз к Шемаю Гиллелю да рассказать ему о вверенной мне тайне, попросить совета. Но каждый раз что-то меня останавливало. Шемай казался мне таким титаном духа, что было, право слово, кощунством докучать ему всякой будничной чепухой. Потом снова волнами находили на меня жгучие сомнения, было ли все это на самом деле: ведь случилось совсем недавно, а уже так странно побледнело в памяти по сравнению с яркими впечатлениями прошедшего дня.
Мог ли я, человек,
Мой взгляд упал на свечу Гиллеля – она еще стояла на кресле. Слава богу, по крайней мере, в этом не было сомнений: я сталкивался с ним лично!
