Я догадался: он боялся, что Вассертрум может заметить свет моей свечи.
– Вы, должно быть, подумали, мастер Пернат, что я вор, рыщу ночью в чужом доме? – робко сказал он после долгого молчания. – Но клянусь вам…
– Успокойтесь, – перебил я его. – И в мыслях не было. – Чтобы показать, что ни в чем его не подозреваю и – даже больше – вижу в нем друга, я рассказал Харузеку с некоторыми необходимыми, по моему мнению, опущениями, имеющими отношение к жильцам студии, что одна моя близкая подруга вполне может стать жертвой шантажа старьевщика. По тому, как вежливо, не перебивая, он меня слушал, я понял, что Харузеку уже почти все известно – вероятно, даже с подробностями.
– Так и есть, – задумчиво сказал Харузек, когда я умолк. – Значит, я не ошибся! Ясно, что Вассертрум хочет отыграться на Савиоли, но, очевидно, еще не насобирал достаточно материала для мести. Иначе чего бы он тут слонялся! Именно вчера я, скажем так, случайно проходил по нашему переулку… так вот, я увидал, как Вассертрум сперва очень долго, этак будто не при делах, шлендрал у ворот… а потом, думая, что никто не видит, забежал в ваш подъезд. Я, конечно, увязался за ним – сделал вид, что пришел к вам, постучался в дверь, – и он испугался, что я увидел, как он шурует ключом у двери на чердак. Как я подошел, так он сразу, будто под тем же предлогом, затарабанил к вам – а вас дома не оказалось, вот нам никто и не открыл.
– Что вы предприняли дальше? – уточнил я.
– Навел скромные справки у кое-каких людей из гетто… мне сказали, некий богатый господин, по описанию – один в один доктор Савиоли, снимает здесь студию для тайных свиданий. Ну а так как респектабельный квартиросъемщик вот уже несколько дней лежит тяжелобольной, то сложить два и два мне не составило труда. Вот, посмотрите: я выгреб эти бумаги из отделений в столе, чтобы они не попали в лапы Вассертруму. Уж лучше мы заберем их… – добавил вполголоса Харузек, указывая на связку писем. – Больше тут ничего нет, ну или я не нашел. Обшарил все шкафы и сундуки – темень тут, конечно, страшная…
Слушая Харузека, я изучал комнату, и мой взгляд невольно зацепился за ляду[30] в полу – прямоугольную плиту с кольцом вместо защелки. Где-то в глубине сознания всплыл голос Цваха: однажды он упомянул о потаенном проходе, расписывая достоинства студии.
– Где спрятать эти письма? – спросил Харузек. – Вы, герр Пернат, да я – единственные во всем гетто, кого Вассертрум считает безвредными для себя; почему меня, к примеру, – на то есть особый резон… – Пока он говорил это, его лицо перекосила звериная злоба, и «р-р-резон» прозвучал настоящим львиным рыком. – А вас он считает, ну… – Студент подавился словом «юродивый», неловко закашлялся. Я догадался, что он имел в виду, но не обиделся. Счастье от того, что я могу ей помочь, захлестнуло меня до краев, притупив другие ощущения. В конце концов мы пришли к согласию, что письма лучше схоронить у меня, и перебрались ко мне в жилище.
Харузек давно уже ушел, а я никак не мог решиться лечь. Внутреннее недовольство неясной природы грызло меня и никак не отпускало. Мне стоило предпринять что-то еще – но что? Что?
Написать для Харузека план дальнейших действий? Нет, такая малость не докучала бы мне столь сильно. Да и с какой стати студенту следовать моим указаниям? В его глазах – пламя ярости, искренняя жажда отмщения; чем же ему так насолил Вассертрум?
Странная тревога росла во мне, едва не доводя до отчаяния. Что-то невидимое, потустороннее звало меня, а я не понимал того зова, словно вышколенный конь: такого дергают за повод – а он и не знает, какой трюк ему выполнять, не разумеет воли хозяина.
Спуститься к Шемаю Гиллелю?
Все во мне протестовало против такого шага.
Вчерашнее явление в соборе монаха с лицом Харузека – вот ответ на мою немую мольбу о совете и наказ не пренебрегать интуицией. Скрытые силы давно искали выхода во мне – я очень отчетливо это чувствовал, поэтому даже не пытался им сопротивляться.
Постигать дух буквы, а не просто считывать слова со страниц, создать всеведущего двойника, разъясняющего темный язык инстинктов, – вот он,
«Имеючи глаза – да не видят, имеючи уши – да не слышат», – вспомнились мне слова псалма, многое объяснявшие.
Мой взгляд упал на согнутую проволоку в руке, которой я недавно открывал дверь, и неуемное любопытство вспыхнуло во мне: куда ведет из потайной комнатки ляда в полу? Недолго думая, я снова направился к студии Савиоли и со всех имеющихся сил потянул за кольцо, покуда крышка не подалась.
За ней поначалу царил лишь мрак.
Потом я увидел узкую скобяную лестницу, терявшуюся в глубокой тьме.
