Странный гость полностью

Стынущими губами я скороговоркой твердил про себя, что это лишь ледяной ветер из окна колышет вещи там, в углу; хрипя и задыхаясь, твердил все быстрее и быстрее – тщетно: белое пятно там, в углу – игральная карта – вспучивалось бледным пузырем, сползало к полосе лунного света и снова возвращалось в темноту. Послышались неясные звуки: не то мне казалось, что я слышу их, не то я их действительно слышал. Они раздавались в самой комнате и вместе с тем еще где-то снаружи – то в глубине моего сердца, то опять в горнице, – такие, как при падении циркуля, вонзающегося острием в дерево и застревающего там.

И снова: бледный пузырь… белое пятно… но это же карта, ничтожная, глупая, самая обычная игральная карта, кричал я себе, да напрасно: вот она все-таки… все-таки приняла человеческий образ… уселась в углу и смотрит на меня моими же… моими же глазами.

Шли часы, а я по-прежнему сидел, не смея и шелохнуться, в углу: окоченелый скелет в ветхом костюме с чужого плеча. А он – занял угол напротив: неужели вон тот – это я?

Немой, застывший.

Мы всматриваемся друг в друга; первый – безобразное отражение второго…

Видит ли он, как лунный луч медленно, лениво передвигается по полу? Как стрелка невидимых часов Вечности заходит на стену и становится все бледнее?

Пронзив доппельгангера взглядом, я приковал его к себе, не позволяя раствориться в предутренней мгле, спешащей через окно ему на помощь.

Я крепко его держал – и горсть за горстью отвоевывал у него свою жизнь, ту жизнь, что была моей, но больше мне не принадлежала. И антипод все больше хирел и сжимался, а с первой зорькой забился назад в свою карту. Тогда я встал, подобрал Мага с пола и убрал себе в карман: то-то же!..

Переулок внизу был все еще безлюден и пуст.

Я перерыл угол комнаты в мутном утреннем свете: горшок, заржавевшая сковорода, еще какое-то ни на что не годное тряпье, бутыль в оплетке. Мусор – но до того знакомый!

И стены, пронизанные трещинами и выбоинами, – где только я все это видел?

Я сжал в руке колоду карт – и задумался: а не я ли сам рисовал эти картинки краской-акварелью? Когда-то давно, еще в детстве?..

Это была очень старая колода с еврейскими знаками… «Двенадцатый старший аркан – это Повешенный, – смутно припомнил я, – и болтается он головой вниз, заложив руки за спину». Я прошерстил карты – вот он, на месте.

Вдруг снова накатил полубред, и передо мной встала картина: почерневшее школьное здание, сгорбленное, покосившееся, угрюмое, злой ведьмовский дом – один корпус высок, другой припал к земле и воткнулся в дом по соседству. Нас несколько подростков – где-то здесь заброшенный погреб…

Потом я осмотрел себя: старомодный костюм показался мне совершенно чужим, и это снова сбило с толку. По мостовой прогрохотала телега, и производимый ей шум пробрал меня до дрожи. Я посмотрел вниз: все, уже ни души. Только большой ротвейлер торчал задумчивой статуей на углу.

Но вот! Наконец-то! Голоса! Человеческие голоса!

Две старухи черепашьим шагом ковыляли по улице. Я, насколько удавалось, высунул голову через решетку и окликнул их. С разинутыми ртами они стали высматривать, откуда их позвали, совещаться меж собой – но, увидев меня, закричали и бросились наутек.

Вскоре я сообразил, что они приняли меня за Голема.

Я стал ждать, когда соберется толпа зевак – с оными, по крайней мере, можно будет вступить в переговоры, – но прошел целый час, а внизу лишь пару раз промелькнули белые как мел лица: осторожно выглянув из-за угла, любопытные бросали в мою сторону робкий взгляд и тут же в страхе убегали.

Что же мне теперь, ждать долгие часы, а может, и до завтра, покуда не явится полиция – эти «проходимцы с государственной лицензией», как величает их Цвах?

Ну уж нет! Лучше попробую выяснить, куда дальше ведут подземные коридоры.

Может, теперь, с наступлением дня, хоть немного света пробьется ко мне из трещин в стенах?

Я слез по ступенькам в погреб и двинулся по тому же пути, по которому вчера пришел: по грудам крошащихся кирпичей, по заваленным погребам. Набрел на обломки лестницы и вдруг очутился… в той самой угрюмой школе, явившейся мне в видении.

Тут нахлынул на меня поток воспоминаний: заляпанные чернилами парты, тетради, унылый напев, мальчик, выпускавший майских жуков в класс, учебники с раздавленными между страниц бутербродами, запах мандариновых корок.

Теперь я был уверен: когда-то, мальчишкой, я здесь бывал.

Но ни к чему терять время на размышления; пора домой.

Первым, кто меня встретил на Зальнитергассе, был горбатый старик-еврей с седыми пейсами. Едва лишь взглянув на меня, он тут же спрятал лицо в руках и затянул иудейскую молитву.

Должно быть, на это унылое блеянье повыскакивал из закоулков народ: за спиной у меня поднялся неописуемый переполох. Обернувшись, я увидел шумную, взволнованную толпу с обезображенными страхом, бледными, как у мертвых, лицами. Толпа валом валила за мной следом.