– Да-да, вы! Замечали, что в колоде Таро – двадцать два старших аркана, ровно столько же, сколько и букв в еврейском алфавите? Да и сами арканы – Шут, Смерть, Дьявол, Суд – это очевидные символы? Друг мой, право слово, вы хотите, чтобы жизнь выкрикивала суть вещей вам прямо в лицо, – но разве так бывает? Вряд ли вы знаете, что «таро» – это то же самое, что и еврейская Тора, закон, или древнеегипетское тарут – тот, к кому обращаются с вопросом. Да и в древнеперсидском языке слово «тариск» означает призыв к ответу. Все-таки ученым следовало бы знать это, прежде чем говорить, что Таро восходит всего-то ко временам Карла Шестого. И так же, как Маг – старший аркан под номером один, так и люди – главные персонажи в глубоко личной иллюстрированной книге, сами себе – двойники. Литера «алеф» формой своей напоминает человека, одной рукой указующего в небо, другой – вниз. Это – символ, наглядно демонстрирующий: что наверху, то и внизу, что внизу – то и наверху. Лучше уразуметь это, а не роптать попусту, всуе… – Тут Гиллель как-то странно взглянул на меня, и мне вновь показалось, что его слова – лишь прикрытие для потаенного смысла. – Истинно говорю вам: не ропщите, Цвах! Если узнать слишком много – можно ненароком и потеряться в лабиринте, откуда нет никакого возврата для тех, кто пошел без спасительного клубка. Есть предание, что однажды трое мужей сошли в первородную тьму. Один там обезумел, другой ослеп, и только третий, ребе Бен-Акива, вернулся невредимым. Он рассказал, что встретил там самого себя. Вы скажете: не раз уже человек сталкивался лицом к лицу с самим собой, на мосту или на какой-нибудь перекладине, ведущей с одного берега на другой, смотрел прямо в глаза себе самому и притом не терял рассудка. Скажем, с Гете такое якобы приключилось[32]. Но это, полагаю, простые игры разума, а вовсе не то, что принято называть доппельгангер, – и уж точно не хавел герамим, что с арамейского переводится как «костный дух», о коем сказано: «Как сошел он, во прахе, нетленный в гроб, так воскреснет он в день Страшного суда». – Взгляд Гиллеля находил меня снова и снова, неотвратимый и неотступный. – Наши бабушки говорят про него: он живет высоко над землей, в горнице без дверей, с одним лишь окном, через которое невозможно докричаться до людей; кто сумеет его победить и укротить, тот обретет мир в себе. Понимаете, вся суть Таро в том, что карты в нем у разных людей и ложатся по-своему… но кто лучше считает, почему именно так, – тот и в преимуществе. А знаете, Цвах, что-то мы засиделись в гостях! Пойдемте, а то так, не ровен час, выпьем все бургундское у мастера Перната, и ему самому ни капли не оставим.
<p>Глава 11. Забота</p>За окном творится нечто невообразимое: поистине, снежный заряд. Полки снежинок – крохотных солдатиков в белых пушистых шинелях – пролетали, догоняя друг друга, все время в одном направлении, будто панически убегали от какого-то беспощадного врага. А потом, словно охваченные необъяснимым приступом ярости, они возвращались – но сверху и снизу ударяли в них новые фланги вражеской армии, и все безнадежно запутывалось в эпицентре метели.
Казалось, месяцы минули с тех странных, не столь уж давних событий, и, если бы не ежедневные, все более фантастические слухи о Големе, возвращавшие меня к пережитому, я давно бы усомнился в том, что здоров душой.
Из красочных арабесок выплетенных вокруг меня событий яркими, режущими глаз цветами проступал рассказ Цваха о нераскрытом убийстве так называемого «масона». Я не очень-то верил в причастность к нему рябого Лойзы, хотя и не мог избавиться от какого-то невнятного подозрения: в ту ночь, почти сразу после того, как Прокоп вроде бы услышал загадочные звуки из сточной канавы, мы видели парня в клубе «Лойсичек». Да и, в конце концов, не было никаких оснований считать крик из-под земли, вполне способный мне привидеться, человеческим воплем о помощи. Вьюга за окном ослепила меня, все заплясало перед глазами. Я снова отвлекся на камею, эскизную восковую модель, вылепленную по образу и подобию Мириам. Если бы только удалось перенести ее черты на камень с лунно-голубоватым отливом – это было бы безупречное произведение; как бы я обрадовался! На счастье, в моих запасниках нашлось именно то, что нужно. Глубоко-черные жилки роговой оболочки придавали камню удачный блеск, а очертания экземпляра были таковы, как будто природа сама пожелала навеки запечатлеть тонкий профиль Мириам.
Сначала я намеревался воплотить в камее образ египетского бога Осириса – обличье Андрогина из книги Иббур, каковое, легко и чрезвычайно отчетливо возникая в уме, меня всячески вдохновляло. Но потом, оставив резцом первые же борозды, я понял, что камень как нельзя лучше подходит для лица дочери Шемая Гиллеля, и изменил первому порыву.
Иббур!..
В волнении я выпустил из рук штихель. Странные дела! Сколько всего пришлось мне пережить за последнее время!
