Тут-то я и вспомнил, что на мне поверх обычной одежды до сих пор болтался костюм древнего кроя, и из-за него люди думают, будто перед ними Голем.
Я опрометью свернул за угол и у чьего-то подъезда сорвал с себя страшное тряпье.
В следующую секунду мимо меня с исступленными возгласами протопотала толпа, потрясая дрынами.
Несколько раз в течение дня я стучался в дверь Гиллеля. Я не мог успокоиться: нужно было поговорить с ним и узнать, что сулят мне все эти странные переживания. Но каждый раз мне отвечали, что его еще нет дома. Как только он вернется из еврейской ратуши, его дочь сейчас же меня известит.
Какая странная девушка эта Мириам! Никогда мне еще не приходилось видеть такой. Ее красота до того оригинальна, что в первый момент ее даже невозможно воспринять; как-то сразу смолкаешь и то ли робеешь, то ли еще о какое-то неясное чувство запинаешься. Ее лик вылеплен Творцом по канону, забытому уже многие века назад, – эта мысль пришла мне на ум, когда я позже пытался воскресить перед глазами ее образ.
Я думал о том, какой мне выбрать драгоценный камень, чтобы изобразить ее лицо в виде камеи, как можно достовернее передав при этом присущее ему выражение. Некоторая проблема состояла уже в том, чтобы запечатлеть черты: разве в силах резца вменить камню иссиня-черный блеск ее глаз и волос? Как врезать в камею неземную тонкость лица, весь его духовный облик, не впадая в раболепное стремление к сходству согласно требованиям теории искусств? Только мозаичный метод способен послужить моей цели, ясно понял я – но какие избрать материалы? Целую жизнь пришлось бы искать подходящие…
И куда пропал Гиллель? Я тосковал по нему, как по старому любимому другу. Ума не приложу, как я так сроднился с ним за несколько дней. А ведь, собственно говоря, всего раз в жизни с ним толком поговорил…
Да, вот в чем дело: необходимо получше припрятать письма дамы в беде, чтобы быть спокойнее, когда снова придется надолго отлучиться из дома.
Я вынул их из ящика: в шкатулке будет вернее.
Из стопки писем выпала фотография. Я не хотел смотреть, но было уже поздно.
В парчовой шали на обнаженных плечах – точно такая, какой увидел ее я в первый раз, в тот день, когда она вбежала ко мне в комнату из студии Савиоли – взглянула она мне в глаза. Мое сердце пронзила тоскливая боль. Не понимая значения слов, на обороте снимка я прочел: «Вечно твоя, Ангелина».
Как только я произнес имя, завеса, скрывавшая от меня молодость, разорвалась сверху донизу – и тут же показалось, будто вот-вот отчаяние сразит меня насмерть. Я судорожно сжимал и разжимал пальцы, давил в себе стоны, грыз ногти и заламывал руки. Всемогущий Господь – вот бы забыть опять! Вот бы вернуть эту блаженную, спасительную амнезию!
Боль сдавила мне горло, горечь подступила ко рту.
Звук имени проник во все поры моего существа, будто призрачная рука огладила меня. Страшным напряжением воли я заставил себя, стиснув зубы, смотреть на фотографию, пока мало-помалу не одержал над образом победу.
Наконец-то: шаги! Мужские шаги. С радостью ринулся я к двери и отпер ее.
На лестнице стоял Шемай Гиллель. За ним – как отметил я с досадой, за которую тут же себя упрекнул – маячил пожилой кукольник Цвах, румяный и круглоокий, как дитя.
– Я вижу, вы уже выздоровели, мастер Пернат, – произнес Гиллель.
Каким нежданным холодом повеяло от этих его слов!..
Резким, мертвенным – мигом выстудившим все мое жилище.
Рассеянно, краем уха слушал я торопливую и сбивчивую тираду Цваха:
– Слыхали, что?.. Голем снова объявился! Совсем недавно мы помянули его в беседе – помните, Афанасий? В еврейском квартале повсюду страшный
– Убийства? – изумленно переспросил я. Цвах сграбастал меня за руку.
– Ну да, Афанасий – разве не знаете? Полиция всюду рыщет в поисках убийцы того дородного масона, Цотмана… ну, я про главу местного страхового треста… еще в нашем доме арестовали Лойзу, а рыжуха Розина вообще неизвестно куда исчезла… и снова Голем! Волосы дыбом встают от таких дел!
Я ничего не ответил и взглянул на Гиллеля: почему он на меня смотрит так странно?
Неожиданно по его губам скользнула едва заметная, сдержанная улыбка.
Я понял: она предназначалась мне. От радости я готов был лобзать его щеки. Враз потеряв голову, я суетливо забегал по комнате. Что сперва подать? Бокалы? Бургундское? У меня где-то как раз была припасена бутыль. Может, сигары? Наконец я нашелся:
– Почему же вы не садитесь? – Я пододвинул своим друзьям кресла.
– Почему вы все время улыбаетесь, Гиллель? – вдруг возмущенно обратился к Шемае Цвах. – Вы что, не верите в появление Голема? Вы, сдается мне, вообще человек без веры!
– Я не поверил бы в него, даже если бы он материализовался прямо тут, в комнате, – спокойно ответил Гиллель, посмотрев в мою сторону. От меня не ускользнула двоякая суть его слов. Цвах с изумлением отставил поданный ему бокал.
