Вдруг, как человек, очутившийся среди необозримой пустыни, я ощутил глубокое, беспредельное одиночество, крадущее мою персону у всего остального мира. Неужто смог бы я поделиться обстоятельствами пережитого с кем-либо из друзей, за исключением разве что Гиллеля? В долгие бессонные часы прошлой ночи я вспомнил о том, что все юные годы – с самого раннего детства – дико страдал от жажды чуда, прозябал в поисках чего-то крайне отличающегося от дел повседневных и преходящих. Однако свершение мечты налетело на меня слишком бурным шквалом, заглушив ликующий крик моего сердца. Я боялся минуты, когда приду в себя; морок спадет, а впечатления от него как от чего-то безумно, до одури реального останутся – и будут жестоко терзать меня.
Только бы не сейчас эта игра закончилась! Только бы успеть сперва насладиться ей – и уловить приближение невыразимого, вечного. Ведь это в моей власти! Только и нужно, что пройти в спальню и открыть шкатулку с книгой Иббур – подарком с
Кажется, целая вечность прошла с тех пор, когда я последний раз держал ее в руках, пряча письма Ангелины.
Время от времени с улицы доносился приглушенный грохот, когда ветер сбрасывал с крыш снежные заносы, а потом наступала глубокая тишина: белое пушистое покрывало на мостовой поглощало любой звук. Я вознамерился снова приступить к работе, но вдруг в зачарованную тишину переулка ворвался звон металлических подков. Живо привиделись снопы искр, летящие из-под лошадиных копыт.
Открыть окно и выглянуть на улицу? Нечего было и думать: мороз замуровал рамы, а стекла до половины завеяло снегом. Я видел только Харузека и старьевщика Вассертрума: оба стояли внизу и вели, очевидно, вполне мирную беседу; я засвидетельствовал их непомерное удивление, когда они вытаращились на пока еще невидимый для меня экипаж.
Наверное, это муж Ангелины. Едва ли она прибыла сама. Ко мне, на Ганпасгассе, да собственным экипажем, на виду у всех? Это был бы шаг до того смелый, что почти уже безумный. Но что говорить ее мужу, когда он загонит меня в тупик вопросами?
Отрицать, конечно, от всего отнекиваться!
Я торопливо взвесил все варианты: определенно, это мог быть только ее муж. Получил анонимное письмо от Вассертрума о том, что она здесь устраивает свидания. А сама она, надо думать, сообразила какую-нибудь отговорку: например, заказала у меня камею, ну или что-то подобное…
Яростный стук в дверь; открываю – и передо мной Ангелина.
Не в силах вымолвить ни слова, она, однако, одним выражением глаз сообщила мне все, что нужно. Ей больше незачем было скрываться. Песенка спета.
Но что-то во мне протестовало против такого предположения. Не хотелось верить, что я жестоко обманулся в своей надежде ей помочь.
Я подвел ее к креслу, провел рукой по волосам. Она спрятала голову у меня на груди.
Мы слушали треск горевших дров в печке и смотрели, как красный отблеск на полу то вспыхивал, то меркнул… вспыхивал и меркнул… вспыхивал и меркнул.
И я стал расспрашивать ее: осторожно, тихо, совсем тихо, чтобы не взволновать, не разбередить терзавшую ее рану. Так, мало-помалу, урывками, я разузнал все, что хотел, – и картина предстала во всей красе.
– Ваш муж в курсе?..
– Нет, еще нет… он в отъезде.
Итак, речь шла о жизни доктора Савиоли. Харузек был прав в своей догадке. Именно потому, что дело касалось жизни Савиоли, а не ее, она явилась ко мне, и теперь ей, судя по всему, нечего было скрывать.
– Вассертрум вновь навещал доктора Савиоли, силой и угрозами проложив себе путь к ложу больного…
– И что дальше? Дальше? Что он от него хочет?..
– Что хочет? Кое-что сказал доктор, об остальном нетрудно догадаться. Он хочет, чтоб доктор… в общем, он хочет, чтобы доктор Савиоли… наложил на себя руки.
Ангелина знала теперь причину мести Вассертрума: когда-то доктор Савиоли загнал в могилу его сына, глазного врача Вассори.
Меня словно молнией озарило: надо бы сойти вниз, все рассказать старьевщику… что Харузек направлял удар тайком… не Савиоли – доктор был лишь орудием в чужих руках…
И вдруг спокойная, холодная как лед мысль подсказала решение:
– И что же, что – доктор?..
