Последующие дни оказались тяжелыми. Уильяму предстояло совершить таинство крещения, к которому он долгое время готовился. Переживания не оказались напрасными: младенец надрывно плакал и выворачивался из рук. Когда обряд был завершен, преподобный ужаснулся, заметив на маленьких пухлых ручках красные отметины его крепкой хватки. Как только последний прихожанин покинул просторный зал, Уильям принялся читать молитвы и пробыл в церкви до позднего вечера. Вернувшись домой, он обнаружил возле двери мертвого ворона, припорошенного мелкой крошкой разбитого стекла. В окне чернело щербатое отверстие, оставшееся от удара. Пернатые собратья столпились вокруг бездыханной, вымокшей под дождем тушки и застыли, склонив головы, но при виде человека с громким карканьем разлетелись прочь. Дэвенпорт закопал птицу на заднем дворе между узловатых корней старого клена. Немного постоял, задумчиво оглядывая линию горизонта: на отяжелевшем небе чернильными пятнами расплывались тучи миновавшей бури. Он хотел закричать, заплакать, разбить кулаки о массивный ствол дерева, но смиренное отчаяние давно отняло у него силы на сопротивление. Дэвенпорт всадил лопату в сырую землю, обогнул дом и, отворив скрипучую входную дверь, обернулся.
— Да будет воля Твоя, — прошептал он в бледную прохладу сумерек, перешагнул порог и скрылся во мраке холодной комнаты.
Разбитое окно Уильям занавесил куском тонкой ветоши. Несколько мгновений колебался, наблюдая, как ветер колышет грязную тряпицу. Затем провернул в замке ржавый ключ, запираясь изнутри, после чего выбросил его на улицу, аккуратно отодвинув полотно. Тяжелый предмет приземлился на утоптанную сырую землю.
Звук короткого глухого удара против воли вернул Дэвенпорта в день похорон Виктории, потому как единственное, что ему запомнилось, — это гулкая дробь земляных комьев, разбивающихся о деревянную крышку гроба. Любимая покинула этот мир, терзаемая дьяволом, и теперь преподобный жалел, что страшное осознание пришло к нему слишком поздно. Обессиленная, отощавшая, убаюканная силой электрических разрядов, Виктория до последнего боролась за чистоту своей души, не подозревая, что является лишь средством достижения главной цели убежденного атеиста, уважаемого доктора медицинских наук, заведующего кафедрой психиатрии Уильяма Дэвенпорта.
— Ты веришь в демонов, Уилл? — с отвратительной улыбкой спросила жена, высовывая пористый серый язык. Она пошевелила руками, усеянными струпьями, пытаясь освободиться от ремней, которыми была пристегнута к больничной койке, и, облизнув искусанные до мяса губы, зарокотала басом: — Нева-а-жно! — голос ее раздвоился и перестал напоминать человеческий. — Потому что мы, мы, мы, — повторяющиеся слова вываливались изо рта вместе с распухшим языком, —
Дэвенпорт распахнул глаза и обнаружил себя идущим в сторону церкви Святого Михаила. Дьявол нашел его. Насмехался над ним. И история повторялась.
Нагое тело священника мазком белело на фоне черных стволов деревьев. Осенняя свежесть лунной ночи ударила в лицо, и он пошатнулся, как от удара. Спикировав с корявой ветки, к ногам приземлился огромных размеров ворон. На его перьях, отливающих синевой, блестела россыпь серебряных капель. Птица быстро отряхнулась от влаги, резко наклонила голову, широко раскрыла клюв и произнесла:
— Уилл? — низкий гортанный клекот разрезал тишину пополам. При тусклом свете луны было видно, как живо ходит вороний зоб. В крохотных масляных глазках птицы сверкнуло узнавание, и она зарокотала: — Уильям! Уильям!
Дэвенпорт бросился бежать. Со лба струился пот, пряди волос лезли в глаза, и мужчина с трудом различал узкую тропинку, ведущую к дому. Несколько раз он падал, скользя по грязной слякоти. Дверь была распахнута настежь и скрипела, покачиваясь на ржавых петлях. В замке с наружной стороны торчал ключ. Преподобный выдернул его, рывком захлопнул дверь, дрожащими пальцами нащупал замочную скважину, кое-как вставил стержень и резко провернул. Молитв он не читал, зная, что они не помогут. Дэвенпорт лишь поблагодарил Всевышнего за то, что в этот раз он очнулся на подступах к святой обители, а не подвешенным на кресте в окружении напуганных прихожан. Ловушка почти захлопнулась: покончить жизнь самоубийством означало добровольно упасть в чудовищные объятия сатаны, а дальнейшее служение в приходе более было невозможно. Уильям боялся того, что мог сотворить.
Он унял панику и зажег огарок свечи. Пламя тускло осветило комнату, не тронув густых теней, роившихся в дальних углах. «Может быть, дело в том, что я так и не попросил у Виктории прощения, — одеваясь, судорожно соображал Уильям. Он выудил из-под подушки потрепанный дневник, перемотанный засаленным жгутом, и присел на краешек кровати, которая мигом провалилась под его весом. — Ведь именно из-за меня она умерла столь мучительной смертью». Дэвенпорт вспомнил тонкие багровые корки, покрывающие тело любимой, и с горьким сомнением задал в пустоту вопрос, так долго мучивший его:
