«Дальше не нужно, дойду сама. — Старуха прячет кисет. — Что до тебя… хорошенько подумай, слушать меня или нет. Хочешь суженого увидеть, от беды его уберечь — отправляйся в город прямо сейчас, но знай, что можешь навлечь беду и страдания на себя, страшнее которых нет. Все в твоих руках, сделай верный выбор — таков будет мой совет».
Оставшись одна, Элла смотрит вдаль и в смятении мнет платок: вернуться домой, не играть с огнем — или отправиться в Йорк? Продолжить жить затворницей под надзором строгой вдовы? Или дерзнуть и поверить в чудо, а потом не сносить головы? Возница-слуга молча ждет указаний. Решиться, сейчас и здесь…
Элла протягивает ему шиллинг и велит ехать через лес в сторону города — мол, давно хотела его посмотреть.
И сразу же за воротами Йорка ей навстречу выходит смерть.
Медленно движется сквозь толпу обитый бархатом гроб. Город пропитан горем, с неба сочится скорбь, лица бледны у четы супругов, что следом едут верхом. Элла бросает взгляд на покойного — и тут же холодный ком в горле встает, не дает дышать, из груди вырывая хрип:
Неужто правда бес лукавый чудит?!
Девушка, выскочив из кареты, следует за толпой — и видит знакомый вышитый герб у мертвого над головой: роза и спящий лев… Палец вспомнил холодную тяжесть кольца. Хочется прочь бежать без оглядки, но Элла идет до конца. «Кто он? Что случилось?» — расспрашивает она, и ей вываливает охотно все сплетни торговка одна: «Его звали Роланд, и лорду Йорку — чтоб жить ему лет до ста! — он приходился младшим сыном. Наследник, хоть и бастард: мать его, Роуз, простая крестьянка, с нашим лордом жила, после того как законную леди родами смерть унесла и остался младенец — старший, Генри, вон, за гробом едет с женой. К нему кормилицей Роуз взяли, оставшуюся вдовой: ее мужа проткнули вилами в драке, она на сносях была и, узнав об этом, мертвого первенца в тот же день родила. Груди разбухли от молока, а у лорда — голодный сын… Словом, взяли в замок ее почти сразу после родин. А Роуз была хороша собой, но больше — добра и мила, и Генри любила как своего, и растопить смогла холодное сердце вдовца-милорда. Условности все презрев, сделал своей незаконной леди ее гордый Йоркский Лев, души не чаял и общего сына, всему вопреки, признал законным наследником. Роланд был славным, народ его обожал: не такой суровый, как Генри, любитель книг и поэт… И надо ж было ему умереть во сне в двадцать восемь лет! От страшной вести наш старый лорд едва концы не отдал: три года назад, как скончалась Роуз, он слег и почти не вставал, и сыновья ему были отрадой, его золотым венцом, его надеждой… И что же будет теперь с несчастным отцом? А Генри — взгляните! — как он печален, как сердце его скорбит, и у жены его молодой расстроенный, бледный вид…»
Элла устала от болтовни — лишь молча кивает в ответ. С процессией вместе идут они по жесткой сухой траве, по бездорожью — к старому кладбищу: для Йорков — семейный склеп, а сыну крестьянки лежать рядом с матерью в черной сырой земле. Крышка прилажена ровно, гвозди входят легко, и гроб опускают в свежую яму, медленно и глубоко, под бормотание преподобного, шепот и плач людской — и бледные лица Генри с супругой вновь плывут над толпой, но, кроме скорби, на них облегчение: выполнен братский долг, теперь старику дарить утешение едет будущий Йорк.
Элла смотрит на свежий холмик, на крест с гербом — роза и лев, и в сердце ее, разбитом, обманутом, зарождается гнев. Она возвращается к карете и мчится обратно. Вот уже виднеется домик у леса, логово старой Мод. Старуха сгорбилась у очага, в трубке щерится злой огонек. «Как вам не совестно?! — Элла с порога бросает ведьме упрек. — Я вас приютила ненастной ночью, устроила на ночлег, домой отвезла, как почетную гостью, а вы отплатили чем?» Мод улыбается, выпуская сизый дым из ноздрей: «Но ты же его увидела? И узнала? Слезы не лей, это еще не конец истории, будет вторая глава…» — «Да, но он, к сожалению, мертв, а я, к несчастью, жива! Смерть разлучила нас… Что же мне делать?!» — «Ступай себе с Богом домой. Сегодня ночью ты точно узнаешь, мертвый он или живой».
Пророчества — одно другого страшнее… но в целом ведьма права: утро вечера мудренее, а дома еще вдова, наверное, потеряв племянницу, шум подняла и вой… Темные тучи зла сгущаются у Эллы над головой. Она приезжает в свой дом, перед теткой смиренно держит ответ, кается, просит прощения, готовит поздний обед, обещает ей, что впредь не будет надолго так пропадать, потом желает всем доброй ночи и отправляется спать: день был тяжелый, сил не осталось — растерзана в клочья душа…
