Память ее возвращает на кладбище: крики, переполох, стоящий рядом святой отец славит Господа, сторож бежит к повозке… Выбравшийся из гроба хрипло дышит и весь дрожит, взгляд его мечется по сторонам — и вдруг замирает: ей показалось, что Роланд узнал ее… Как же глупо! Всего больнее ошибиться, за явь принимая морок, жить с надеждой на волшебство. Безобразный спаситель, представший взору, испугал, конечно, его… Что ж теперь? Награда нашла героев, вот такой у сказки конец: она будет жить, как прежде жила, он с другой пойдет под венец…
Элла медленно закрывает глаза, накрест руки кладет на грудь, и ей чудится, будто стены давят — ни выдохнуть, ни вдохнуть. Балдахин опускается крышкой гроба, и вокруг непроглядная тьма — так, наверное, умирают или просто сходят с ума.
«Будь счастлив!» — срывается с губ, и сердце все медленнее стучит. Сверху падают мерзлые комья земли…
…или слышится стук копыт?
Роланд благополучно женат. Двух прелестных малюток няньки до обеда выносят в сад, радуя все еще бодрого титулованного старика.
И каждый вечер на прогулку выходят — в руке рука — будущий Йорк с супругой. Их встретить — хороший знак: каждой из женщин хотелось бы, чтобы смотрели так на нее, как нежно смотрит Роланд на идущую рядом жену. Говорят, он перед Богом поклялся любить лишь ее одну и держит клятву.
Горожане поклоном приветствуют их, остановившись, налюбоваться не могут на этих двоих и умиленно вздыхают, глядя, как пара уходит вдаль.
Мужчина высок и строен.
Женщина носит вуаль.
Лорд Александр Карлайл ненавидел путешествия. Он подозревал, что признаваться в подобном грешно, особливо среди друзей его возраста, жаждущих отправиться в гранд-тур[20] и вернуться до краев наполненными знаниями, постыдными рассказами об итальянских приключениях и запрещенными французскими винами. Александр не меньше своих однокашников мечтал об историях, которые заставят сердце полыхать, но вот незадача: слабое здоровье и привычка к домашнему комфорту навеки заглушили даже слабые потуги броситься навстречу бурной жизни.
Однако сегодня, в непогожий день, менее всех подходивший для передвижений по стране, он облачился в жестковатый модный костюм, делающий его нежную талию столь тонкой, зачесал, по обыкновению своему, светлые кудри и медленно, не допуская и толики торопливой подвижности, сел в роскошную карету.
Все дело в том, что лорд Карлайл получил пренеприятное письмо, написанное твердым почерком компаньонки его матери, гостившей вместе с нею в маленьком семейном замке на севере Уэльса. Компаньонка в крайне вежливой, но оттого не менее истеричной для ее флегматичной натуры форме сообщала, что матушка при смерти. Александр не стал кривить душой и давить лицемерные слезы, однако долг дворянина звал проститься с чужой для него родительницей. История их взаимоотношений была необычной, но вместе с тем весьма прозаичной для людей высочайшего круга.
Леди Энн Карлайл родила сына очень поздно, ей шел тридцать третий год. Убежденная, что выполняет священный долг перед мужем, с двадцатидвухлетнего возраста она беременела и рожала слабых отпрысков почти ежегодно, однако те умирали друг за другом, не принося роду Карлайлов долгожданного продолжения. Поэтому, когда летом 1820 года на свет наконец появился не менее хилый, чем его предшественники, мальчишка, леди Энн ни на что не надеялась.
Младенца нарекли Александром, и вся округа, начиная от родителей ребенка и заканчивая сделавшим на семье небольшое состояньице гробовщиком, принялась спокойно ожидать, когда изможденная леди Карлайл вновь выйдет к завтраку в черном.
Но Александр всех удивил: крошечный и бледнощекий, он пережил первый месяц жизни, а за ним и первый год. Не смеющие рассчитывать на подобное чудо родители позволили себе привыкать к присутствию сына. Они радовались, когда он сделал первый шаг, заходились умилением, когда Александр залепетал первые слова и вообще отменно выполняли свои обязанности. Во всяком случае, за это ручалась няня, питавшая странную любовь к пересказыванию сей истории, — сам Александр воспоминаний о ранней жизни имел столь же мало, сколь мало зубов осталось во рту его няни.
Все шло как нельзя лучше, пока осенью 1825 года в поместье не пришла лихорадка, напавшая на старшего лорда Карлайла и на Александра, все еще неспособного похвастаться крепостью телесного здравия. И вновь в округе все ждали неизбежного. «Видимо, не суждено лордам дитенка-то иметь!» — шептались вечерами в деревне. Оттого особенно неожиданной стала кончина отца Александра, не сумевшего победить злую болезнь.
