– Все, что связано с аварией в Чернобыле, для меня всегда казалось необычным, хотя постоянно приходилось решать вполне реальные, «земные» проблемы. Почему же проект «опускания» 4-го блока не может быть осуществлен?! Если вдуматься, то в нем есть «рациональное зерно»: не нужно будет постоянно сооружать защитные экраны, исчезнет необходимость в обслуживании саркофага, точнее – она будет минимизирована, наконец, в ту огромную емкость, что будет образовываться в процессе спуска блока, можно будет загрузить зараженные материалы – не надо строить для них специальных хранилищ. Таким образом, «опускание» блока под землю снимает практически все проблемы, которые так беспокоят сегодня специалистов. И мечта о «зеленой лужайке» в этом случае осуществится.
– А реально ли это? – продолжаю сомневаться я.
Ученый воодушевляется:
– Безусловно! Вы были свидетелями, как работали шахтеры, когда под 4-й блок потребовалось подвести бетонную плиту. Тогда мы опасались, что он, подобно «китайскому кристаллу», начнет «прожигать» землю и пойдет вниз. Тогда это угрожало катастрофой. А если сейчас постепенно мы начнем выбирать из-под блока грунт, и под тяжестью конструкций он начнет опускаться.
–
– Надо вести заморозку грунта, оттаивать он будет постепенно по мере того, как саркофаг будет вгрызаться в землю… Помните, А. Д. Сахаров предложил возводить атомные станции глубоко под землей?
–
– Никто не сомневался, что такое строительство можно осуществить! Ну а «опускание» 4-го блока – это ведь намного проще и дешевле, чем строительство новой АЭС. Вот и главный аргумент в споре вокруг этого проекта…
Не могу сказать, что академик НАН Эмлен Владимирович Соботович сразу убедил меня в реальности проекта «опускания саркофага», но в конце концов я подумал: а почему бы и нет? Ведь во всем, что касается Чернобыля, действительно не может быть стандартных решений. И сейчас, и в прошлом. Кому-кому, а директору Института геохимии окружающей среды академику Соботовичу это хорошо известно, так как с первых дней чернобыльской аварии на него обрушился груз случившегося, и он вынужден был искать и находить нестандартные решения. Об этом мы и беседовали с ученым. Предугадывая один из моих вопросов, академик сразу же ответил:
– «Эмлен» – имя необычное. Расшифровывается просто – это сокращение от Энгельса, Маркса и Ленина.
–
– Время было такое, и каждый из нас несет отпечаток его…
–
– В основном произошли психологические изменения. Менталитет другим становится. Это касается всех – Украины, России, Белоруссии. Причем есть и минусы, и плюсы.
–
– Раскрепощенность.
–
– Нет, конечно. Просто совпали многие события, которые раскрепостили людей, сделали их другими. А началось все с глобальной катастрофы в Чернобыле. Потом 91-й год, крах одной системы и попытка построить новую. Двадцать лет мы жили в очень бурное и смутное время, которое еще не закончилось.
–
– Я родом из «Средмаша», нашего атомного ведомства. До переезда в Киев работал в Радиевом институте в Ленинграде. Когда случилась катастрофа, то единственным радиохимиком – доктором наук – в Украине был я. Работал я заведующим отделом радио- и космохимии в институте с 69-го года. Было три точки здесь, где имели дело с радиацией. Это Институт ядерных исследований, Кировская экспедиция, которая занималась поиском урана, и специалисты моего отдела. У нас были приборы, а также знания. Даже у гражданской обороны не было аппаратуры, способной, к примеру, работать на рынках и контролировать продукты. Ситуация была такая, что на Украине некого было послать на схватку с радиацией. Естественно, все вначале делалось руками москвичей, ленинградцев, томичей, сибиряков. «Украинская часть» была мизерной в то время. Ситуация начала меняться лишь спустя несколько лет после катастрофы.
–
