— А что толку из этого руководства? Что? — Суханов все больше раздражался. — Руководить предприятиями, которые ничего не производят и занимаются перепродажей сырья. Это не социализм. Это анархическое потребление того, что уже создано. Это понимает сам Старик. Я не удивлюсь, если он заключит союз с Англией и Америкой и начнет воевать с Германией. Немцы своими акциями разрывают Брестский договор, как ненужную бумажку. Они заняли Дон, Крым, потом выйдут к Волге. И Советская власть будет формальной. Мы должны выждать, когда позовут нас спасать Россию. Я говорил Мартову, чем это кончится. Теперь сидит затворником на своем чердаке.
— Что же нам делать, по-вашему? Выжидать?
— Миром владеют идеи, а не власти, — изрек Суханов.
— Как понять сей афоризм?
— Мне один наборщик говорил, что не все декреты издаются для выполнения. И выполнять их можно по-разному… От исполнителя зависит очень многое, — многозначительно протянул Суханов. — Я перейду на работу в Госплан. Там большое поле деятельности, большая воля для исполнителя… Нужно везде завоевывать положение. Входить в Советы.
— Допустят ли?
— Кающихся грешников прощают, — загоготал Суханов. — Декларируем, что признаем Октябрь, Советы, заверим, что готовы искупить любой ценой свое грехопадение.
— Как это сделать — обнародовать письмо, заявление?
— Составьте вы. Публицистика ваше призвание.
Специальный правительственный поезд мчался к Волге, останавливаясь лишь на узловых станциях для смены паровоза. Он направлялся по решению Центрального Комитета партии на Восточный фронт — там, после сдачи Казани, обстановка становилась угрожающей.
Вместе с наркомом по военным делам Троцким в поезде находились председатель Московского Совета рабочих и крестьянских депутатов Смидович, представители Народного комиссариата по военным делам Гусев и Народного комиссариата путей сообщения Жигмунт.
Утром в коридоре салон-вагона Гусев близоруко всматривался сквозь стекла пенсне в бескрайность степных увалов, на которых под жгучим солнцем золотились свежие скирды.
— Любуетесь пейзажами, Сергей Иванович? — вывел его из раздумья громкий голос.
Гусев обернулся. Приоткрыв дверь купе, стоял Троцкий. Несмотря на зной, он был в суконной гимнастерке, перетянутой новой портупеей.
— Родные дали, — с явной грустью, нараспев ответил Гусев. — Давно не был в этих краях. Всегда тянет на земли отцов. Но все пути мимо них.
— А меня не тянет в Причерноморье, — признался Троцкий. Он иронически кивнул в сторону окна — поезд шел вдоль какой-то деревни. — Скука, Евразия… Она уже заговорила. Кулацкими бунтами. Крестьяне еще не вызрели для революции — они способны только на бунты, мятежи. Эти буржуа в армяках признают Советскую власть отсюда и досюда: когда им дают землю — они за нее; когда от них требуют хлеб — они против. И никакими словами их не проймешь. Их симпатии можно завоевать только страхом.
— Надежное орудие, — заметил Гусев.
— Очень надежное. Мы слишком либеральничаем. Настала пора заставить уважать нашу власть, наши законы. Ленин потребовал действовать на всех противников революции террором.
— Ленин требует не щадить кулака, белогвардейщину, но террор против всех крестьян — нелепость.
— Только самыми суровыми мерами можно навести порядок на фронте. Не прокламациями и агитацией. В армии немало крестьян. Они пока отступают. Мы дали Восточному фронту два отряда авиации, перебрасываем с Западного новые части. Но там не могут их использовать. На Волгу пришли суда из Балтики. В Военсовете все доверили Вацетису — главкому. Мы можем и должны разбить противника. Но Вацетис затянул организацию армий. Он выдвигает старомодные идеи, предлагает создать какие-то корволанты…
— Лев Давыдович, из Сасовского ревкома получена телеграмма, — подходя к Троцкому, доложил адъютант. — Ревком просит вас выступить на митинге.
— Опять сходка… Я не агитатор. Сообщите, что поезд остановится только для смены паровоза.
Гусев ушел в свое купе, Троцкий, облокотись о поручни, задумчиво смотрел на степные просторы. Он мысленно обозревал события последних трех месяцев. Кажется, его ни в чем не могли обвинить. Он старался выполнять указания Центрального Комитета. Никто не сможет упрекнуть его в пассивности при подавлении ярославского мятежа. Но почему-то многие его действия вызывали осуждение. То появлялся Фабрициус с жалобой на назначение Булак-Булаховича, то Берзин требовал смещения генералов-монархистов, присланных им для командования частями, то Невский восставал против его попыток подчинить транспорт военным властям. Этот рейс на Казанский фронт должен был многое решить в его судьбе.
Он был недоволен назначением в состав правительственной комиссии Гусева и Смидовича. Он вспомнил, как Свердлов отверг его, Троцкого, предложение послать Муралова.
