Дорого бы заплатили дипломаты стран Согласия и хозяева газетных трестов за то, чтобы проникнуть в маленький зал в одном из зданий Брест-Литовска, затерявшегося в Белоруссии городка, дотоле не известного никому, кроме жителей западных провинций России.
10 февраля около шести часов вечера начала заседать политическая комиссия мирной конференции стран Четверного союза и Советской России.
За столом заседания комиссии не сидели, а восседали представители Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Фактический глава делегации Четверного союза генерал Гофман сегодня явился в парадном мундире, в черной каске с золоченым шишаком. Казалось, что его желтые волосы отливают таким же золотом, каким покрыт шишак. Грозное, властное лицо пронизано надменностью. Каждый мускул лица играл.
Новые возможности открывал перед Германией договор, который предстояло подписать в ближайшие минуты. Генерал уже не думал о договоре, он считал его свершившимся фактом. Он видел себя на посту фельдмаршала, которому кайзер поручит стремительным ударом разгромить французские и английские армии. В том, что он их разгромит, Гофман не сомневался: мир с Советской Россией позволял снять с Восточного фронта десятки дивизий. Мир с Украиной, подписанный сутки назад, открыл Германии и Австро-Венгрии дороги к украинскому хлебу и углю.
Гофман наблюдал, как министр иностранных дел Германии статс-секретарь Кюльман просматривает еще раз текст договора о мире, разворачивает карту, которую нужно было приложить к историческому документу торжества рейха и позора России.
Генерал скользнул взглядом по русской делегации, остановил его на Троцком. Удивительно бодро выглядел сегодня господин Троцкий. «Какую еще услугу окажет кайзеру и империи этот большевистский трибун», — подумал Гофман, вспоминая предыдущие дни переговоров, когда Троцкий объявил украинскую Раду законным правительством Украины.
Как ценно было это признание!
Гофман никогда не надеялся, что большевики согласятся с тем, что на Украине, где Советское правительство признано народом, Центральная рада, правительство без власти, может представлять страну.
— Прошу, господин статс-секретарь, огласить договор!
Это приглашение Гофмана начать заключительные переговоры прозвучало приказанием.
Гофман не удостоил взглядом глав турецкой, болгарской, австро-венгерской делегаций — они обязаны принять все, что продиктует Берлин.
Статс-секретарь Кюльман поднялся из-за стола и торжественно начал читать текст договора. Все слушали, не сводя глаз с карты. Жирная линия, как след лезвия ножа, отсекала от России Польшу, часть Белоруссии.
Гофман изредка поглядывал на Троцкого.
Троцкий был невозмутим. Казалось, он слушает акт о судьбе чуждого ему государства и ему безразлично, что там читает статс-секретарь Кюльман. Троцкий готовился к произнесению одной фразы, выношенной им в последние дни. Мысленно повторяя ее, он вспоминал наказ Ленина: «Принять без промедления любой ультиматум», запросы Ленина по телеграфу о ходе переговоров, свои уклончивые ответы о том, что скоро будет вынесено окончательное решение.
Между тем Кюльман уже зачитывал фамилии участников подписания договора. Когда была произнесена фамилия Троцкого, он, поднимаясь из-за стола, не глядя ни на кого, провозгласил:
— Мы выходим из войны, но вынуждены отказаться от подписания мирного договора.
Величественный Гофман, забыв о своем положении, о своих полномочиях, рывком поднялся с кресла. Он обрадовался этому заявлению куда больше, чем договору о мире. Германия получила свободу действий.
А Кюльман явно растерялся. Он нервно обратился к Троцкому:
— Как же так, господин народный комиссар? Как прикажете это понимать? Россия будет воевать с нами?
— Ни войны, ни мира, — металлическим голосом произнес Троцкий и, развернув лежащую перед ним папку, стал читать текст заявления:
— Именем Совета Народных Комиссаров, Правительство Российской Федеративной Республики настоящим доводит до сведения правительств и народов, воюющих с нами, союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия объявляет со своей стороны состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией, Болгарией — прекращенным. Российским войскам отдается одновременно приказ о полной демобилизации по всем линиям фронта.
Закончив чтение заявления, Троцкий небрежно положил его на стол перед Кюльманом, вскинул голову, провел ладонью по своей густой шевелюре и, сняв пенсне, стал тщательно протирать его замшей.
Красный от волнения Кюльман взял листок с текстом заявления, но тотчас положил его обратно и, подыскивая слова, продолжал допытываться:
— Господин Троцкий! Как же дипломатические и торговые договоры?
Эта фраза больше, чем все предыдущие переговоры, раскрывала истинные стремления кайзера и его правительства. Рушились их надежды развязать руки на Восточном фронте, получать из России руду, хлеб, лес. Кюльман понимал, что как бы ни развалена была русская армия, но против нее и сейчас нужно держать десятки немецких дивизий.
