— Мы сказали все, и больше к этому нечего прибавить, — Троцкий спокойно отодвинул кресло и повернулся к двери, как бы вымеряя взглядом расстояние до нее. Три шага. Сейчас он сделает эти три шага, и весь мир облетит его фраза — «ни войны, ни мира». Он уже однажды изрек ее на заседании ЦК и увлек ею девять из шестнадцати членов руководящего органа партии. Сейчас он надеялся увлечь ее надменностью, ее театральным пафосом миллионы людей России и всего мира.
Как рассудят его выступление в Центральном Комитете партии, Троцкого не интересовало.
— Немецкая сторона предлагает продолжить переговоры, — услышал он голос генерала Гофмана.
— Мы завтра уезжаем в Петроград. Больше разговаривать нам здесь не о чем, — не оборачиваясь бросил на ходу Троцкий.
— Скажите, как мы сможем связаться с Советским правительством? — спросил генерал.
Троцкий не ответил.
Через три часа из Бреста в Могилев, в Ставку, на имя главковерха Крыленко пришла шифрованная телеграмма Троцкого.
«Согласно сделанному заявлению издайте немедленно приказ этой ночью о прекращении состояния войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией и о демобилизации на всех фронтах».
Троцкий знал, что после его заверений выполнить указания Ленина — заключить мир — в Ставке эту телеграмму воспримут как известие о том, что выполнена директива правительства, и начнут демобилизацию армии. Предусмотрительно он сочинил другую телеграмму, обращенную к Ленину, с просьбой дать приказ о прекращении войны; он направил ее через Наркоминдел, не рискуя адресовать прямо Ленину.
Днем 11 февраля член коллегии Ставки Флеровский получил указание из Смольного по прямому проводу:
— Телеграмму о мире и всеобщей демобилизации армии на всех фронтах отменить всеми имеющимися у вас способами по приказанию Ленина…
