— Отправьте немедленно, — сказал он Горбунову. — Проверьте, получат ли они телеграмму. И добейтесь связи с любым пунктом вблизи Пскова. Мы должны знать, как он был занят, какими частями, численность их.
Чичерин проснулся поздно. Поезд опять стоял на какой-то станции. Петровский уже не спал. Он предложил Чичерину чаю.
— Что за станция, Григорий Иванович? — спросил Чичерин.
— Новоселье, — с досадой ответил Петровский. — На каждой станции стоим по часу, а то и больше. Наш комендант устал бегать к дежурным с вопросами «Почему стоим». Ответ один: «Теперь дорогой солдаты командуют». Ночью на какой-то станции я сам пришел к дежурному, а там солдаты требуют немедленно отправить эшелон, иначе посадят своего машиниста и поведут поезд сами. Дежурный доказывает, что движение однопутное, может быть крушение. «За крушение ты отвечать будешь. Позвони на другую станцию, чтобы навстречу состав не пускали. Нечего им ехать на фронт. Война кончилась. Главком Крыленко приказал: «Мирись с немцами, топай домой». Дежурный звонит, умоляет соседнюю станцию, чтобы пропустили воинский эшелон… Да-а, затянули мы с переговорами, — вздохнул Петровский. — Лев Давидович, вероятно, когда ехал в Брест, всю дорогу спал, не видел, что вокруг творится… Сюда бы Бухарина с его компанией привезти. Может быть, на февральском ветру поостыли бы мозги от воинственного накала.
Чичерин молча пил чай, слушая этого спокойного сердечного человека. «Какие условия предложат нам теперь тевтонские дипломаты? — думал он. — Как разыграются их аппетиты?»
Чичерин пытался проанализировать поступки Троцкого и не мог найти причин, побудивших наркома на переговорах с немцами признать националистическую Раду, отказаться от заключения мира, когда его можно было подписать с более выгодными условиями. Это объяснялось только одним — Троцкий не отказался от своей разбитой Лениным идеи Соединенных Штатов Европы. Жизнь в Англии, частые поездки в другие страны убедили Чичерина, что до революционных взрывов в этих странах далеко.
— Опять задумались, Георгий Васильевич, — обратился к Чичерину Петровский.
— Думаю о прошлом, настоящем и будущем.
— А что же думать? Настоящее нужно делать, о хорошем прошлом вспоминать, а о будущем мечтать, — сказал Петровский. — Жизнь прекрасна тем, что у людей есть будущее.
— Какое будущее у страны, пришедшей к такому похабному миру? — заметил вошедший в купе Иоффе. — Представляю, что могут еще навязать нам немцы, когда мы приедем в Брест. Нам не нужно заключать мир. Несомненно, в Германии скоро вспыхнет революция. Это будет началом всеевропейского социального катаклизма…
— Что делать. Нужен мир. Владимир Ильич чувствует, чем народ живет. Передохнем, наберемся сил. Всех война измотала.
— Эти несколько часов, проведенных в поезде, окончательно убедили меня в том, что Россия воевать сейчас не в состоянии. Армия развалилась, — поддержал Петровского Чичерин.
— Дела плохи, — подойдя вместе с Сокольниковым, сообщил Карахан. Они были с ног до головы в снежной пыли. — Ехать дальше не можем. Взорван мост. Немцы знают, что мы вблизи Пскова, но делают вид, черт их возьми, что им ничего не известно. Нужно телеграфировать Совнаркому просьбу известить германское командование о прибытии делегации в Новоселье, пусть приедут за нами. Нам неудобно выгружаться из поезда, посылать в расположение немцев парламентеров, идти пешком. Это позор!
— Думаю, что более логично, — посоветовал Чичерин, — известить с нарочным немецкое командование в Пскове.
— Видите ли, Георгий Васильевич, — желчно возразил Сокольников, — нам хорошо известны случаи издевательского отношения к делегациям и послам народным во все времена. Мы все-таки телеграфируем Совнаркому.
— Я бы такой телеграммы не посылал, — сказал Чичерин, — она будет свидетельствовать о колебаниях делегации. Я лично не колеблюсь, я подпишу любой договор. Ленин прав: армии нет. Фразами не воюют. Всем, кто спорил с Лениным, пора признать, что мы не знали состояния армии. — Чичерин, обычно даже во время публичных выступлений не напрягавший голоса, говорил сейчас резко, громко.
Сокольников переглянулся с Иоффе:
— Я это предвидел. Если бы ЦК не обязал, никогда бы не поехал подписывать этот позорный договор. К тому же, кажется, предстоит унизительное путешествие по шпалам. Отправим телеграмму и будем ждать ответа Ленина. Как там, в Питере, расценят ее, меня не тревожит.
В комнату, затянутую табачным дымом, вошел, широко распахнув дверь, полный, по-юношески розовощекий доцент Семковский.
— Друзья, в такой атмосфере вязнут мысли, откройте форточки, — просяще обратился он к меньшевикам, окружившим Мартова, — ведь вы же врач, — он посмотрел на Дана, — поясните, что никотин убивает инициативу, свежесть восприятия… Помилуйте, сколько мы будем заседать… Четыре дня подряд заседаем. Сегодня хотел немного потрудиться. Опять заседание. Срочное. Что случилось? Что могло произойти за восемь часов?
