Зазвонил телефон. Ленин снял трубку?
— Все собрались, Яков Михайлович? Нет Бухарина и Зиновьева? Без них не начнем… Я приду немедленно, как появятся они. Пока выпью стакан чаю.
Крупская извлекла из толстого стеганого одеяла чайник.
— Теплый, Володя. Я подогрею.
— Не надо. Зиновьев и Бухарин могут сейчас приехать. Дорога каждая минута. Завтра в семь утра мы должны радировать немцам наше решение.
Вечером 24 февраля из Петрограда в Брест-Литовск отправился поезд с делегацией, получившей полномочия заключить мирный договор на условиях, предложенных германским правительством. Делегацию возглавил Сокольников, в нее вошли Чичерин, нарком внутренних дел Петровский, советские дипломаты Карахан, Иоффе, левый эсер Алексеев.
Чичерин приехал на вокзал после беседы с Лениным. Ленин лично ему поручил обязательно подписать договор. Он предупредил, что Сокольников и Иоффе едут только потому, что ЦК обязал их выехать в Брест-Литовск после явно выраженного нежелания участвовать в работе делегации.
В вагоне, отведенном для дипломатов, были уже все члены делегации. Сокольников встретил Чичерина официально, предложил занять место в купе рядом с Петровским.
Чичерин лег на диван сразу, как только тронулся поезд. Попытался уснуть, но не мог, сказалась не только привычка работать ночью, но и бурные события прошедших суток. Нервы взвинтились до предела.
Чичерин стал перечитывать дневные газеты. Заголовок передовой в «Правде» — «Несчастный мир» заставил его вернуться к ожесточенным дебатам последних дней.
Он просматривал полосы газеты, набранные огромными шрифтами фразы протестов против мира, визгливые призывы меньшевиков, злые пророчества эсеров, их наглые заявления о том, что большевикам нужно уйти из правительства. На все накладывались сцены прошедших суток. Они чередовались с происходившим в предыдущие дни, вспомнились слова Троцкого: «Для того чтобы держать весь мир в напряжении, можно было бы сдать Москву, Питер, и мы были бы не в плохой роли». Троцкий снова позировал. Память воскрешала одну за другой тревожные картины минувшей ночи.
Ночи, в которой ярко проявилась титаническая воля Ленина, его авторитет среди людей труда, его неиссякаемое желание высвободить страну из кровавой бойни…
Чичерин пришел в Таврический дворец, зная, что только после ультиматума Ленина ЦК принял решение заключить мир.
На совещании фракций большевиков и левых эсеров депутатов ВЦИКа Чичерин негодовал, наблюдая, как большинство левых эсеров и «левых коммунистов» упорно не желали согласиться с неопровержимыми доводами Ленина.
Память включала, как ленту хроники, картины бесед Ленина с членами фракции большевиков. Особенно ярко запечатлела она продолжительную беседу Ленина с Бухариным.
На эти картины накладывалась другая. Огромный зал Таврического дворца, ярко освещенный, забитый людьми. Чичерин снова слышал выступление Мартова, главы левоэсеровской фракции Штейнберга. И в памяти, как отлитые из звонкого металла, звучали слова Ленина. Он фактами состояния армии доказал, что Россия не может вести войну, призывал добиться передышки. Он призывал «левых коммунистов», ставших рабами пышных фраз, быть реалистами. Он разоблачил Бухарина, Рязанова, меньшевика Мартова, левых эсеров Штейнберга, Камкова так, что от их доводов не осталось ничего, кроме красивых фраз.
Фамилия Мартова коснулась сознания, как раскаленное железо. Для Чичерина долгие годы Мартов был идеалом революционера, человека высоких принципов, ясного видения жизни. Возвратись из эмиграции, Чичерин понял, что Мартов типичный ограниченный буржуазный революционер, осторожный, ошеломленный социалистической революцией.
Что бы делал он сейчас, если бы не вмешательство Ленина в его судьбу, если бы Советское правительство не выручило его из тюремного заключения в Лондоне?
Какие перемены могут произойти в психологии человека, в его убеждениях всего лишь за один месяц! Только месяц истек со дня приезда Чичерина из Англии. Несколько бесед с Лениным — и его взгляды, что нужно объединить две фракции российской социал-демократии, развеялись. Ленин доказал, что нет фракций, есть партии. Одна — большевиков, ведущая к строительству социализма зрелый русский рабочий класс, другая — меньшевиков, свернувшая на путь тред-юнионизма, на путь соглашательства с буржуазией…
Выступление Мартова в Таврическом дворце минувшей ночью полностью раскрыло подлинное его лицо. Как Чичерин не понимал тогда, что все эти высказывания Мартова о незрелости русского рабочего класса являются социологической калькой с программы английских тред-юнионов, соглашательство которых с буржуазией особенно ярко проявилось в первые же дни войны?
«Почему Ленин так уверен, что будущее за нами? — раздумывал Чичерин. — Может быть, лучше было бы принять помощь союзников и вместе с ними сокрушить немецкий империализм?»
