Мой наставник и доброжелатель!
Это мое последнее письмо из Петрограда. Ленин известил всех, что подписан мир. Воля этого человека преодолела все, что было на пути к миру.
Я уезжаю в Москву вместе с небольшой группой наших дипломатов, посольство уже в Вологде.
Садуль приехал из-под Нарвы. Он рассказал, как под Псковом небольшие полки Красной Армии отразили натиск немецких частей. Досталось немцам и под Нарвой, где участок обороны возглавил генерал Парский. Под его командованием сражались рабочие и матросы.
«Будет отличная армия у Советов, — поделился со мной Садуль. — Ленин сумел привлечь для организации и учебы боевых генералов и офицеров, открыл курсы и военные школы для подготовки командиров из солдат, рабочих, крестьян. Он теперь начинает осуществлять свои планы, планы преображения России. Ленин по призванию — строитель…»
Я беседовал с Робинсом, побывавшим у Ленина сегодня. Ленин прямо спросил Робинса, на какую поддержку США и союзников может рассчитывать Советская Россия, если Германия возобновит военные действия. Он, видимо, не очень доверяет немцам…
Прошел слух, что в Мурманск прибыл английский военный корабль.
Ждите моих московских впечатлений.
Всегда преданный Вам
Поздним мартовским вечером с железнодорожной площадки «Цветочной» отправился правительственный поезд. Совет Народных Комиссаров, разгадав планы немцев, переносил столицу в Москву. Неосвещенный состав без свистка отошел от платформы.
Ленин стоял у окна, прощаясь с любимым городом.
Управляющий делами Совнаркома, высокий чернобородый Бонч-Бруевич, молча наблюдал за Лениным.
Бонч-Бруевич знал, что рейс поезда не безопасен. Несмотря на все меры, принятые для охраны правительственного поезда, никто не мог поручиться, что в пути не будет осложнений. В Петрограде стало широко известно, что члены правительства выезжают в Москву для подготовки к сессии ЦИКа, которой предстояло ратифицировать мирный договор с Германией. Но знал Бонч-Бруевич также, что личная безопасность никогда не тревожила Ленина. Слова, произнесенные Лениным по пути из Смольного на «Цветочную», позволяли догадываться, чем озабочен Ленин в эти минуты.
— Заканчивается петроградский период деятельности нашей центральной власти, — раздумывал вслух, сидя в автомобиле, Ленин, — что-то скажет нам московский?
Когда поезд вышел за черту станции, Ленин, оторвавшись от окна, вдруг спросил:
— Что же, мы так и будем сидеть во тьме?
— Как только выйдем на главный путь, — ответил Бонч-Бруевич, — так, Владимир Ильич, и включим во всех вагонах электрическое освещение.
— Вот это хорошо, — воскликнул Ленин, — можно будет почитать!
Зажегся свет. Бонч-Бруевич задернул занавеси на окнах.
— А теперь, Владимир Ильич, прошу в салон.
В салоне накрыли стол, подали чай, пришли товарищи из других вагонов. Началась непринужденная беседа. Своими шутками, заразительным смехом Ленин развеял минорное настроение попутчиков.
Комендант поезда после каждой станции докладывал, прерывая беседу, как охраняется поезд, как ведут себя пассажиры в других вагонах.
— Везде полный порядок.
— И в первом вагоне? — спросил Бонч-Бруевич, переглянувшись с Лениным. Первый вагон был отведен меньшевикам.
— Абсолютное спокойствие, — сообщил комендант.
— Ну уж не поверю, чтобы меньшевики вели себя спокойно, — сказал Ленин. — Вы хорошенько за ними присматривайте, товарищ комендант. Могут подраться.
— Подраться?! — не скрывая изумления, спросил комендант. — Но ведь они же социал-демократы?!
Ленин расхохотался беззаботно, будто услышал какую-то очень забавную историю.
