В морозовском особняке в Трехсвятительском переулке, обычно по-монастырски тихом, вдруг стало шумно, многолюдно. Шла подготовка к съезду левых эсеров. Накануне открытия съезда страсти особенно накалились. Мария Спиридонова потребовала, чтобы съезд обсудил вопрос об ультиматуме Всероссийскому Центральному Исполнительному Комитету. В нем настолько категоричным было требование обеспечить командное положение левых эсеров в правительстве, что насторожились даже всегда согласные со Спиридоновой члены левоэсеровского ЦК Карелин и Штейнберг.
— Не стоит делать слишком резких поворотов, Мария, — убеждал Спиридонову Карелин. — Нужно более пластично садиться в правительственные кресла.
— Эта пластика привела нас к тому, Карелин, — страстно доказывала Спиридонова, — что наших представителей скоро будут использовать в качестве курьеров. Нашими руками большевики хотят сажать в тюрьмы людей, которые делали революцию. Арестовывают эсеров, анархистов, меньшевиков. Сочиняют всякие небылицы о реакционных выступлениях.
— А самого главного реакционера боятся обвинять, — вполголоса заметил Фишман.
— Ты последнее время говоришь намеками, — рассмеялся Карелин. — Очевидно, побаиваешься Лубянки.
— Нам самим не нужно делать глупости. Я предупреждал тогда, что Штейнберг, Прошьян, Карелин не должны подавать заявлений о снятии с себя полномочий членов Совнаркома, — нахмурился Колегаев. — Нужно было оставаться в Совнаркоме.
— Ты мечтаешь о министерском портфеле, а я говорю о демократическом правительстве — без Совнаркома! — выкрикнула Спиридонова. — Тебе не место в нашей партии! Иди к большевикам, там тебе быстро вручат портфель, и ты будешь отправлять на Лубянку тех, кто вместе с тобой был на каторге. Не для того проливали кровь наши братья.
Мария Спиридонова побледнела, губы ее сжались, глаза загорелись неистовым огнем. В черном платье, напоминавшем монастырскую рясу, она походила на самосожженку из старообрядческого скита.
Фишман осторожно, чтобы не заметила Спиридонова, толкнул Колегаева локтем.
— Когда я пускала пулю в Лужековского, — срывающимся фальцетом продолжала Спиридонова, — я не думала, что мы проложим дорогу диктату одной партии. У нас вместо революционной диктатуры — диктатура одной партии.
— При этом какой? Самой небольшой, — Камков обвел всех негодующим взглядом. Его круглое, упитанное, с тонкой кожей лицо покрылось красными пятнами. Он с восторгом смотрел на Спиридонову, ждал ее поддержки, одобрения.
— Ты прав. Кому мы уступили руководство страной? Кто признает большевиков? — Спиридонову трясла нервная лихорадка.
— Их не признают десятки уездов! — взмахивая каким-то списком, воскликнул Камков. — Лучшие губернии России идут за левыми эсерами. Курская! Орловская! Саратовская! Тамбовская! Эта статистика неопровержима.
Спиридонова, жестом учительницы, сдерживающей порыв любимого ученика, показала Камкову на стул.
— Эту статистику, Борис, не нужно хранить в своих папках. Ее нужно опубликовать. Она разоблачит уверения большевиков, что вся страна идет за ними.
— За ними все-таки Питер, Москва, промышленные центры, — сказал Колегаев и вышел в коридор.
— Колегаев с какого-то времени стал представителем большевиков в нашем Центральном Комитете, — насмешливо проговорила Спиридонова вслед ему. — Прошьян тоже солидарен с Колегаевым? Не случайно после их выступлений меня члены партии спрашивают о возможности объединения с большевиками. Никакого объединения не будет! Наша партия главная в стране. Россия — страна крестьянская. Питер и Москва — это не Россия, это паразитические города. То, что в Курской, Казанской, Саратовской, Орловской и других губерниях в Советах больше левых эсеров, нежели большевиков, результат нашей энергичной работы. Мы ее обязаны продолжать. Известно вам, что Ленин создал комиссию по разработке конституции?
— В ней есть наши представители, — заметил Прошьян.
— Наши представители ведут себя, как манекены. Свердлов и Сталин задают тон. А они пишут все под диктовку Ленина. Почему Штейнберг согласился с тем, что должен быть Совет Народных Комиссаров? Почему мы не отстаиваем право на самостоятельность губерний и на организацию краевых республик?
— С такой программой нельзя выступать. Это значит превратить страну в удельные княжества, — резко из коридора стал доказывать Колегаев.
— Так должно быть повсюду, — неожиданно тихо, с превосходством правого сказала Спиридонова, — так будет повсюду. Саратовцы, там большинство наших товарищей в Совете, предложили создать Поволжскую республику. Пусть Москва едет на поклон со своими ситцами за саратовскими калачами. Сейчас ситцы вывозят в Германию, калачи отбирают у саратовских крестьян в обмен на декларации и боны. На нашем съезде мы прямо заявим о том, что в Советской России не должно быть министерств, не может быть ленинской централизации.
— Нужно хорошо все взвесить, — раздумывал вслух Прошьян.
