Стратегия конфликта полностью

Но базовая идея угрозы, оставляющей место случайности, важна, даже если сами мы ее сознательно не используем, даже неявным образом. Во-первых, она может быть использована против нас. Во-вторых, мы можем составить ошибочное суждение об используемых нами тактических приемах, если мы не признаем наличия компонента риска тотальной войны, который может составлять значимую часть нашего влияния на врага, даже если мы не понимаем этого. Если, к примеру, в этом состоит важная часть той роли, которую играют силы ограниченной войны в Европе, то наш анализ этой роли может оказаться в значительной мере ошибочным, если мы не осознаем этого. Расхожая идея о том, что «растяжка» либо сработает, либо не сработает и что русские ожидают, что она либо сработает, либо не сработает, есть ошибка, состоящая в ограничении рассмотрения двумя простыми крайними случаями там, где существует более сложный диапазон вероятностей.

Ночью мне слышится шум. Я спускаюсь по лестнице, держа в руках ружье, и сталкиваюсь лицом к лицу с грабителем, который тоже вооружен. Здесь существует опасность исхода, которого не желает ни один из нас. Даже если он предпочтет тихо уйти, и даже если я хочу того же самого, существует опасность, что он подумает, что я хочу стрелять, и выстрелит первым. Хуже того, есть опасность, что он может подумать, что я думаю, что он хочет выстрелить. Он также может решить, что я думаю, что он думает, что я хочу выстрелить, и т.д. Самооборона — неоднозначное понятие, когда пытаешься устранить опасность быть застреленным из соображений самообороны.

Такова проблема внезапного нападения. Если внезапность обеспечивает преимущество, то есть смысл лишить противника этого преимущества, ударив первым. Страх того, что тот может нанести удар, ошибочно предположив, что мы собираемся нанести удар, порождает мотивацию ударить первым, тем самым оправдывая мотивы противника. Но если выгоды даже от успеха такой внезапности менее желательны, чем полное отсутствие войны, то «фундаментальных» оснований для нападения нет ни у одной стороны. Однако дело выглядит так, что умеренное искушение подкрасться и ударить первой — искушение, которое само по себе недостаточно велико, чтобы побудить к нападению — которое испытывает каждая сторона может само себя усиливать посредством процесса взаимодействующих ожиданий, и дополнительный мотив для нападения порождается в ходе последовательных циклов «он думает, что мы думаем, что он думает, что мы думаем... он думает, что мы думаем, что он нападет, и потому он думает, что нападем мы, поэтому он думает, что мы непременно нападем, а значит, он нападет, и, следовательно, мы должны напасть сами».

Любопытно, что хотя эта проблема в наиболее яркой форме возникает в ситуациях, которые можно охарактеризовать как конфликт (как, например, между нами и русскими или как между мной и грабителем), она логически эквивалентна проблеме двух или более партнеров, не доверяющих друг другу. Если каждый из них испытывает искушение сбежать, прихватив общие активы, если каждый из них хоть немного подозревает другого в том же самом, и если каждый из них понимает, что другой испытывают аналогичные подозрения и подозревает, что объект подозрений — и он сам, то мы имеем матрицу выигрышей, идентичную матрице выигрышей проблемы внезапного нападения. Если несколько членов банды объявлены в розыск, то у остальных членов банды может возникнуть соблазн избавиться от них, чтобы предотвратить возможную явку с повинной. Возникновение такой опасности может заставить первых действительно оформить явку с повинной. Таким образом, структура игры «превентивной самообороны» сходна со структурой игры «партнерского доверия».

Интуитивная мысль о том, что первоначальные вероятности внезапного нападения увеличиваются — т.е. могут породить своего рода эффект «мультипликатора» — в результате комбинации опасений каждой стороны относительно страхов другой и есть то, что я хочу проанализировать в данной главе. Конкретнее, я хочу разобрать вопрос о том, может ли подобный феномен (и если может, то каким образом) возникнуть при рациональном вычислении вероятностей или при рациональном выборе стратегий двумя игроками, оценивающими природу сложившейся ситуации. Интуитивная мысль, даже если она неверна, сама по себе может быть реальным феноменом, определяющим поведение: люди неясным образом ощущают, что ситуация по существу чревата взрывом, и отвечают взрывом. Но я хочу исследовать, можно ли представить феномен «комбинированных ожиданий» как рациональный процесс принятия решения. Можно ли построить точную модель такого затруднительного положения, в которой два рациональных игрока становятся жертвами логики, руководящей их ожиданиями относительно друг друга?[112]