Животное стояло у открытого окна не более чем в пяти шагах. Кроме глаз, больше ничего не было видно, но вскоре перепуганной женщине стало ясно, что пантера стоит на задних лапах, опираясь передними на подоконник. Это скорее свидетельствовало о зловещем интересе, а не о праздном любопытстве. Угроза, горящая в чудовищных звериных глазах, мгновенно лишила женщину остатков силы и храбрости. Этот испытующий взгляд заставил ее вздрогнуть и вызвал дурноту. Ее колени подогнулись, и постепенно, безотчетно стараясь избежать резких движений, которые могли бы заставить животное прыгнуть, женщина осела на пол, скорчилась у стены и попыталась закрыть ребенка своим трепещущим телом, не отрывая глаз от светящихся зрачков, медленно убивающих ее. В этой агонии ей даже не пришла в голову мысль о муже – ни проблеска надежды на спасение или бегство. Ее способность мыслить и чувствовать сузилась до размеров единственного переживания – страха перед прыжком зверя, весом его тела, ударами его огромных лап, клыков, вонзающихся в глотку и терзающих ее дитя.
Без движения и звука она ждала своей участи. Мгновения превратились в часы, годы, столетия. И все это время дьявольские глаза следили за ней.
Чарлз Марлоу вернулся домой поздней ночью с тушей оленя за плечами. Толкнул дверь, она не поддалась. Он постучал, ответа не было. Чарлз опустил оленя на землю и пошел к окну. Заворачивая за угол дома, он услышал звуки крадущихся шагов и хруст валежника, но этот звук едва коснулся даже его чуткого слуха. Подойдя к окну, он с удивлением обнаружил, что оно открыто.
Через подоконник он проник в дом. Там стояла темнота и тишина. Он на ощупь пробрался к камину, чиркнул спичкой и зажег свечу. Затем обернулся.
У стены на полу сидела его жена, прижимая к груди ребенка. Он бросился к ней, и вдруг она вскочила на ноги и разразилась долгим, громким и механическим хохотом, в котором не было ни радости, ни смысла, – такой звук могла бы издавать громыхающая цепь. Не отдавая себе отчета в действиях, он протянул к ней руки. Она положила в них ребенка. Тот был мертв – задушен насмерть в объятиях матери.
Вот что случилось тогда в лесу, но Ирэн Марлоу рассказала Дженнеру Брэдингу не все, потому что не все знала. Когда она закончила исповедь, солнце уже село за горизонт, и долгие летние сумерки начали сгущаться в долине. Некоторое время Брэдинг молчал, ожидая, что Ирэн прояснит связь между теми событиями и своим недавним заявлением. Но рассказчица молчала, как и он, отвернувшись, сжимая и разжимая кулаки.
– Печальная, ужасная история, – заключил Брэдинг, – но я не понимаю. Ты называешь Чарлза Марлоу отцом, это мне известно. То, что он состарился раньше времени, сломленный каким-то большим горем, я тоже замечал, или мне казалось. Но прости, ты сказала, что ты… ты…
– Что я сумасшедшая, – продолжила за него женщина, не шевельнувшись.
– Но, Ирэн, ты говоришь – прошу, дорогая, не отворачивайся от меня, – ты говоришь, что ребенок погиб, а не сошел с ума.
– Да, то был первый, а я вторая. Я родилась через три месяца после той ночи, и Господь забрал матушку к себе, но в своей милости оставил жизнь мне.
Брэдинг снова замолчал. Он был слегка ошеломлен и не мог найти правильных слов. Ирэн все еще отворачивала лицо. В смущении Чарлз порывисто протянул руку к ее ладоням, которые все еще нервно сжимались, но что-то – он не мог объяснить что – остановило его. Затем он смутно вспомнил, что никогда не решался взять ее за руку.
– Возможно ли, – снова заговорила Ирэн, – чтобы человек, рожденный при подобных обстоятельствах, был, как вы говорите, нормален?
Брэдинг не ответил, он был поглощен мыслью… Ученый назвал бы это гипотезой, дедуктивным методом, теорией. Она могла пролить свет, хоть и тусклый, на причины психического расстройства, которые девушка упустила в своих рассуждениях.
Страна была еще молода и мало заселена. Профессиональные охотники были нередким явлением, и среди их трофеев попадались головы и шкуры крупных хищников. Время от времени по городу ходили рассказы и байки о ночных встречах с дикими зверями на пустынных дорогах. Каждый раз вокруг них поднималась шумиха, а потом сенсация постепенно забывалась.
Последнее пополнение этого фольклора, несомненно, зародилось спонтанно в нескольких семьях и гласило о пантере, пугавшей людей, заглядывая в окна по ночам. Слух вызвал должную волну внимания, в местной газете даже появилась заметка, но Брэдинг не придавал этому значения. Схожесть этого слуха с только что выслушанной им историей, как ему теперь показалось, была неслучайна. Разве не могло случиться так, что одна история стала продолжением другой, что трагическая повесть – не более чем плод впечатлительного ума и богатой фантазии, подстегнутой совпадением обстоятельств?
