Они прибились к группе людей голов в двадцать числом. Те быстро шли куда-то, сохраняя гробовое молчание. Троица героев, дабы не порушить конспирацию, тоже держала рты на замке. Владик, правда, попробовал что-то пикнуть, но Цент любезным ударом по ливеру напомнил ему, что молчание – золото, а отсутствие оного, это боль, страдания и водружение на паяльник.
– Держи рот на замке, если не хочешь ползать по земле и собирать выпавшие до срока зубы, – тихо посоветовал князь своему робкому холопу. – Где твоя храбрость? Будь мужиком!
Владик промолчал, не желая повторно отведать княжеского кулака, хотя мог бы сообщить скорому на расправу Центу, что храбрецом не является, о чем не раз заявлял со всей откровенностью. Что же касается совета быть мужиком, то он был бы рад ему последовать, если бы его целомудренное бытие счастливым образом прервалось бы половым разнообразием. Но в этом страшном городе нечего рассчитывать на приключения сексуального характера. Здесь скорее убьют и съедят, чем одарят ласками.
Путь их продолжался довольно долго, и пока Владик с Ингой всеми силами пытались не помереть от страха, Цент непрерывно вертел головой, жадно всматриваясь во все вокруг и пытаясь отыскать объяснение творящемуся здесь безобразию. Но все, что он видел, это занятых работой людей, и строительную технику, которая либо задействовалась на местах, либо перегонялась куда-то большими колоннами. Еще мимо них непрерывно проносились грузовики. В одну сторону с песком, щебнем, цементом и арматурой, с бетонными блоками и плитами. Обратно пустые. Ориентируясь по ним, можно было достичь загадочной стройки. Уж там-то Цент надеялся получить ответы на все свои вопросы. А если не на все, то хотя бы на часть.
Бригада, к которой они прибились, вдруг резко отвернула от дроги и направилась к большому недостроенному дому. Оттуда доносился шум и грохот, работал башенный кран. Судя по всему, незавершенное здание разбирали обратно с целью получения строительных материалов. Эту догадку подтвердила колонна из пяти самосвалов, выехавшая из ворот огораживающего стройку забора и груженая битым кирпичом.
Едва их группа вошла на строительную площадку, как очам Цента открылась отвратительная картина самоотверженного бесплатного труда. Люди пахали на износ, не жалея здоровья и сил. Огромными кувалдами они разбивали куски стен, таскали тяжести, грузили в самосвалы битый кирпич и обломки плит. При этом сразу было видно, что на объекте попрано священное право на перекур, да никто и не стремился реализовать его. Хуже того, не было лентяев, имитирующих кипучую деятельность, а, в действительности, бьющих баклуши. В каждого из работников будто вселился бес Стаханова, и те неистовой самоотверженной пахотой буквально вгоняли себя в могилы.
– Нет участи печальнее на свете, чем труд физический за низкую зарплату, – содрогнувшись от наблюдаемых ужасов, произнес Цент.
– Это ужасно, – произнесла Инга. – А ведь и мы могли бы быть на их месте. Представляю это, и становится не по себе.
– Здесь я с тобой полностью согласен, – сказал Цент. – Мне тоже становится не по себе, когда я представляю себя самоотверженным тружеником. Физический труд сам по себе отвратителен, а если выполнять его даром, то он превращается в крестную муку.
– Если никто не будет работать, человечество скатится в неолит, – заметила девушка.
– Обо всех речи не было. Свои философские воззрения я применяю исключительно к себе и иным крутым перцам. Согласно учению центизма-крутинизма всякий труд является уделом лохов, их, не побоюсь этого слова, святой обязанностью. Крутым же положено наслаждаться жизнью и не осквернять себя работой.
– Что такое центизм-крутинизм? – спросила Инга.
– Научный центизм-крутинизм, – поправил ее Цент. – Ибо учение это не только гениально, но и обосновано научными аргументами.
– Я о таком учении прежде не слышала. Оно новое?
