Уступая требованиям мятежников, 30 апреля великий государь распорядился «послать в тюрьму полковников, на которых били челом ему, в.г., стрельцы, и вотчины у них отнять, и против челобитья их указал на них все до править и их от тех приказов отставить». В тюрьму бывших полковников сопровождал дьяк Стрелецкого приказа Федор Кузьмищев. В тот же день состоялись первые замены арестованных стрелецких командиров: «на Александрово место Ка-рандеева Федор Головленков, на Семеново место Грибоедова Василей Пушешников». Видимо, 30 апреля последовали новые челобитные от стрельцов. В списке обвиненных полковников появляются имена Василия Перхулова, Никиты Борисова, Александра Танеева, Ивана Щепина, Кондратия Крома и Степана Янова. Последний находился в это время со своим приказом на службе в Чернигове, и челобитная на него могла бы ть составлена только «остаточными» стрельцами и стрельцами тех приказов, в которых Янов командовал ранее.
Вероятно, тогда же среди требований бунтовщиков впервые прозвучали конкретные имена прочих «изменников», подлежащих наказанию. 1 мая последовало распоряжение «боярину Ивану Максимовичи} да сыну ево Семену чашнику Ивановичи) Языковым, постельничему Алексею Тимофеевичю да казначею Михайлу Тимофеевичю Лихачевым, да стольникам ближним Ивану Андрееву сыну Языкову да Ивану Среднему Васильеву сыну Дашкову, чтоб оне во время выходу в.г. не ходили и ево государевых очей не видали» 2. Все эти лица находились в стане противников Милославских.
В тот же день были определены наказания 14 виновным полковникам и проведены новые назначения. Указывалось бить кнутом Александра Карандеева и Семена Грибоедова, остальных 12 человек — батогами. В число приговоренных к наказанию не были включены бывший командир Стремянного приказа Иван Полтев и Родион Остафьев, оставленный на своей прежней должности. Разрядная запись от 1 мая, сообщая о перемене полковников, повторяет проведенную днем ранее замену А. Карандеева и С.Грибоедова и называет имена еще пяти назначенцев. Таким образом, всего за два дня были заменены семь бывших полковников, Любопытно, что из числа новых командиров четверо (Федор Головленков, Василий Пушечни-ков, Петр Лопухин, Матвей Марышкин) в 50 —70-е годы уже состояли на службе в стрелецких головах, а еще трое (Никита Глебов, Василий Лопухин и Андрей Нармацкой) в стрелецкой службе никогда ранее не значились.
Как сообщал очевидец тех событий С.Медведев, в середине мая в Москве находилось 19 стрелецких приказов общей численностью 14198 человек. Он же упоминал и о том, что стрельцы подавали челобитные и 4 мая. В общем списке обвиненных полковников, приведенном Медведевым, упомянуто также имя Ивана Конищева, не встречающееся в других источниках. Это дополнение возникло в связи с тем, что после 1 мая в столице появились еще два стрелецких приказа, вернувшихся со службы в Киеве — Лаврентия Сухарева и того
же Ивана Конищева. Вместе с ними число находившихся в Москве стрелецких приказов достигло 18. Видимо позднее, уже после 4 мая, с городовой службы вернулся еще один приказ, но какие-либо достоверные данные о нем отсутствуют. Известно лишь, что в течение мая — июня по стрелецким челобитным к розыску были привлечены еще пять командиров московских стрелецких приказов — упоминавшийся выше Степан Янов, Яков и Алексей Лутохины, Максим Лупан-дин и Афанасий Парасуков. В апреле все они находились со своими полками на службе в разных городах. Избежать ареста и следствия удалось только пятерым полковникам московских стрельцов — Родиону Остафьеву, Лаврентию Сухареву (в Москве), Сергею Сергееву, Матвею Философову (в Киеве), Федору Мещеринову (в Астрахани)3.
Пока власти решали судьбу виновных стрелецких начальников, рядовые стрельцы «между собою совет сотвориша всеми полками в единомыслии сташа». В слободах начался правеж «начетных денег» с начальных людей более низких чинов: десятников, пятидесятников, приставов, капитанов, пятисотенных. В официальных документах они названы «старыми московскими стрельцами», не приставшими к «измене». Многих из них мятежники «выводили на самые высокие каланчи, то есть на караульные, и, взяв за руки и за ноги, на землю сверху так безчеловечно и жестокосердно бросали». За расправами наблюдало множество людей, а сочувствовавшие при атом кричали: «Любо, любо, любо!». Полковников и полуполковников, кто осмеливался появляться в слободах, стрельцы «начали отгонять от себя, палками в них бросать, каменьем метать и сквернословить».
