Да, постарался Василий Иванович Касмыков. Небось с неделю корпел. Подписался честно, прямо, с домашним адресом, с домашним же телефоном, отметив, что служебный у него параллельный и в случае телефонного звонка из Москвы по деталям письма нерационально звонить на работу, потому что на каждом шагу у Туранова расставлены люди, призванные фиксировать все разговоры его недоброжелателей. Тут, конечно, Василий Иванович дал маху, потому что у любого, читающего такие откровения, могут возникнуть серьезные сомнения по части достоверности.
Муравьев уже доедал походный завтрак, когда Туранов, закончив чтение, принялся за свою порцию. Петр Егорович не торопил с ответом, поглядывая на спокойное лицо директора, и, только когда Туранов взялся за сметану, спросил его:
— Ну, так что скажешь, Иван Викторович?
— А что говорить-то? На слово не поверишь, вот когда сам ознакомишься — тогда и тема для разговора выплывет.
— Спокоен ты. А вот если по трубам сигнал подтвердится — имей в виду, по нынешним временам за это и партбилета можно лишиться. Трубы-то лежат или нет их?
— Лежат.
— Слушай, ты не шути.
— Я не шучу. Лежат трубы. Только их использовать можно разве только для сельского водопровода.
— Неликвиды? Почему на балансе?
— Есть задание у снабженцев на списание. Может, уже и определили, куда их девать. Я не проверял.
— Много?
— Может, и прав Василий Иванович. Он же небось все вычислил. Тут же игра по-крупному.
— Ну что, доел? Поехали. Стенд гидравлический у тебя в порядке?
— В порядке. К твоему приезду ломать специально не собирался.
— Ладно, не язви. Дело государственное. Кого предлагаешь в комиссию? Ты имеешь право рекомендовать одного-двух человек. Остальных подберем.
— Свое право уступаю тебе.
— Ладно. Тогда, надеюсь, не будешь возражать, если в комиссию включим товарища, скажем, из областного народного контроля. Дело не простое, нужно, чтобы объективность суждения была соблюдена, и на приличном уровне. Может быть, даже попросить кого-либо из соответствующего отдела обкома партии.
— Круто берешь, Петр Егорович. В случае чего, всесторонняя рекомендация для снятия директора с работы.
— А ты как думал? Неужто мы одобрим хранение такого количества труб на твоих эстакадах? При высокой степени потребности… Шалишь, Иван Викторович. Если к нашему приезду не будет уже принятого решения по списанию и оформленных документов по испытаниям, считай, что минимум выговор у тебя уже есть.
Туранов крутнул головой: ох, Муравьев, а ведь сам же лет десять в директорах ходил. Сам все понимает и знает. Ладно, от выговора никто не застрахован, сколько их уже висит на Туранове. Ничего, на походке не отражаются. И на аппетите тоже.
Правда, было удивление. Касмыков-то. Вот уж никогда бы не подумал. В жизни его бывали ситуации, когда, чтобы предотвратить ущерб стране, брался за перо и доказывал в самых высоких инстанциях правоту того или иного дела. Но здесь… Касмыков ведь прекрасно понимает, что он клевещет, лжет, прикрываясь красивыми словами о благе общего дела. Он лучше других знал о трубах, об их непригодности. Дважды проводились выборные испытания. Он использовал промах Туранова, не настоявшего на немедленном списании труб, чего-то выжидавшего, скорее всего в надежде использовать эти трубы, или хотя бы часть из них в подсобном хозяйстве для трубопроводов на фермах и в других местах.
Так что же нужно товарищу Касмыкову? Скорее всего, ему нужен ореол борца за правду. Но ведь он же умный человек, он понимает, что смысл его кляузы будет сразу же ясен всем. Что ему нужно? А, теперь Туранов понял. Касмыкову нужно, чтобы Туранов сбился с шага, чтобы стал оглядываться, чтобы умерил размах замыслов, чтобы можно было потом сказать: «Смотрите, он столько обещал… А на деле гора родила мышь. И ничуть не хуже мы работали, чем он. Ничуть…» Вот чего хочет товарищ Касмыков.
Неужто этого не понимают в министерстве? Да нет, понимают, недаром Виктор Васильевич вчера сказал про берега и стремнину. Он уже знал о выезде Муравьева и готовил Туранова к встрече с ним.
Шиш тебе, Касмыков. Шиш. Из седла ты Туранова не выбьешь. И не надейся. Это тебе не просто бросить пару кирпичей в человека. Это ты замахнулся на большее. На дело, на веру людей в то, что теперь на заводе изменится положение. Ты кидаешь булыжники в Туранова, пусть, но в дело швырять тебе он, директор завода, не позволит. Значит, не зря была та реплика на лестничной площадке. Дескать, не рвись, товарищ Туранов. А то дюже попер, и знамя переходящее получил, и прочее. Нет, так можно дойти и до подозрений самых крайних. Может быть, ошибся Касмыков, желая доброго делу? Ну почему такого не допустить?
Муравьев покашливал на заднем сиденье. В одном он, Туранов, может быть уверен: Петр Егорович душой не покривит. Не такой Муравьев. Этого не собьешь эмоциями.
В кабинет к Туранову Муравьев заходить не стал. Попросил себе место для работы. Бортман понес ему все бумаги, связанные с злосчастными трубами. Потом забежал к Туранову:
