Обкомовский проверяющий вернулся возмущенным так же, как и Любшин. Туранов представлял эффект их совместного осмотра директорской дачи. Тем более что сам Иван Викторович даже пальцем к ней не прикасался. Все было сделано еще Бутенко, а учитывая красочное описание Касмыкова, можно было предположить, на худой конец, что-либо похожее на комфорт. Зыбин обещал о результатах расследования доложить лично секретарю обкома.
А Муравьев все сидел на заводе. В выходные дни брал бумаги из отделов к себе в гостиницу. Было это запрещено, но Туранов не стал ругать Бортмана: старик и так ходил расстроенный.
На восьмой день пребывания на заводе Петр Егорович со всеми заключениями пришел к Туранову. Суховато сообщил, что взял билет на вечерний рейс, и молча положил перед Турановым два аккуратно скрепленных документа. Один был актом комиссии об испытаниях, другой — личное заключение проверяющего по фактам, изложенным в жалобе Касмыкова.
Все претензии Муравьев изложил столбиком и против каждой — свой вывод. Получилось что-то живописное: девять или десять «не подтверждается». В конце — резюме проверяющего: директор завода и его заместитель по снабжению заслуживают наказания за нарушение правил хранения и списания материалов. Дальше, во избежание неправильного понимания формулировки, шло детальное изложение истории с трубами. Оказывается, Муравьев раскопал-таки приказ Туранова еще четырехмесячной давности об актировании и списании негодных труб; другого проверяющего это могло бы привести к мысли о директорской невиновности, но Муравьев считал, что это не так.
— Скажу прямо, Иван Викторович, на заводе сделано много доброго, об этом тоже доложу на коллегии, но одновременно буду настаивать на объявлении тебе выговора. Повод к жалобе ты подал сам. Вот так. А жалоба Касмыкова — грязное дело. Об этом тоже скажу, где надо. Если в чем сделал не так — прости. А сейчас прощаюсь, надо еще собраться.
— Машину дать?
— Не надо. Пешком здоровее. Да и тематика следующей жалобы исчезнет. Глянь вон…
Туранов выглянул в окно. Директорская «Волга» стояла у подъезда административного здания, а чуть поодаль прогуливался Касмыков, время от времени поглядывая на окна директорского кабинета.
— Черт знает что, — сказал Туранов, — даже в голове не укладывается: вроде бы нормальный человек, инженерный пост занимает на заводе…
Муравьев усмехнулся:
— Будь здоров, Иван Викторович. Хотел тебе сказать «до встречи», да раздумал. Можешь ведь не так понять. Газеты нынче читал?
— Да не успел пока. Обычно дома проглядываю.
— Ну, прогляди-прогляди. Сегодняшние «Известия». До свиданья.
Он собрал свои бумаги в «дипломат» и вышел. Через несколько минут Клавдия Карповна принесла газету. В ней было краткое извещение о назначении нового министра.
Постоял у окна, понаблюдал, как удалялась по аллее скверика к троллейбусу сутуловатая фигура Муравьева. День кончался, и надо было думать о завтрашнем.
Андрей Кулешов задумал уходить. Эта мысль, впервые пришедшая к нему в одну из бессонных ночей, теперь обретала все большую рациональность. С какой стороны ни кинься — выходит, что надо покидать теплый причал и снова идти в неизвестность. Последний разговор с сыном ставил точки над всеми проблемами. Да и с Фросей складывалось так, что лучше уйти бы. То ли ночью во сне сболтнул что, то ли догадываться стала, что на душе у него происходит, только замкнулась она. Стали теперь молчать вдвоем, почти не общаясь. Злобы, недовольства со стороны женщины Андрей Корнилович не видел, это было облегчением. Задумался теперь над всеми своими встречами, и получалось везде, что рано или поздно приходилось ему уходить. А что было в его судьбе такого, что мешало ему быть счастливым, как все его ровесники? Да ничего. Ошибки у любого бывают, только плата за них разная. Ему пришлось платить по самым высоким расценкам.
