— По крайней мере, у нас, римлян, это получалось нередко. Нужно только наличие доброй воли и разумности с обеих сторон. При соблюдении этих условий мы находили общий язык даже с недавними врагами, и они, забывая вражду, изъявляли готовность сотрудничать с нами.
Царь вздрогнул. Он вдруг подумал о Ганнибале. Ему уже сообщили, что в Эфесе африканец настойчиво искал контакта с римлянами и после неоднократных бесед с Виллием имел в завершение длительную аудиенцию со Сципионом, причем в условиях, исключающих подслушивание. Заодно ему вспомнились многочисленные легенды о пунийском коварстве.
Наступила напряженная пауза. Антиох экспрессивно сверлил Сципиона взглядом, стараясь найти подтверждение своей догадке, а Публий надел маску непроницаемого бесстрастия, сквозь которую чуть поблескивали лукавством его глаза.
— Я имею в виду Филиппа, — пряча усмешку, разъяснил Сципион. Антиох вздохнул с облегчением, но спустя мгновение заволновался еще сильнее. Римлянин будто прочитал его мысли и разрешил его тайные сомнения. Но, если они думали об одном и том же, значит, подозрения не напрасны? Выделив Филиппа, Сципион как бы проговорился, что есть и еще кто-то. А кто иной может сейчас занимать их общее внимание, кроме Ганнибала? Усмешка же римлянина, тень которой успел уловить Антиох, еще более озадачила его. Все цари изначально поражены жестокой болезнью подозрительности, потому семена сомнений, брошенные Сципионом в душу Антиоха, быстро проросли мясистыми стеблями дурмана и помрачили его ум.
«Ну и противники у меня, эти римляне, — думал царь, — где ни появятся, всюду добьются своего. Надо же, такого злодея у меня сманили!»
У царя пропало последнее желание вести переговоры. Заметив это, Сципион выразил намерение расстаться, а напоследок сказал:
— Напрасно ты, Антиох, надеешься на оружие. Тебя, видно, кто-то вверг в заблуждение. Сил у нас не меньше, чем у тебя, а союзников больше. Те же, на кого полагаешься ты, ненадежны…
Увидев, как при этих словах у Антиоха вытянулось лицо, Сципион спешно добил:
— Я имею в виду этолийцев.
Он и в самом деле подразумевал этолийцев, но царя уже невозможно было образумить: вспыхнувшая едким пламенем болезнь чернила его душу и распаляла мозг, а потому хладнокровных размышлений ждать от него уже не приходилось.
— Ну что же, Антиох, — снова заговорил Сципион, — видимо, нам действительно придется померяться силами. Но прошу тебя, в том случае, если вопреки нашим стараниям, это все же произойдет, сумей сделать правильные выводы из первого же столкновения и вовремя остановись, не доводи наше противостояние до крайнего ожесточения, до смертельной злобы. Это будет выгодно и тебе, и грекам, и нам. Но все же не торопись, царь, рвать с нами дружбу и вверять судьбу прихотливому военному счастью, еще раз обдумай сложившуюся ситуацию, и пусть следующий день принесет нам больше взаимопонимания.
— Да, — поднимаясь, нетерпеливо сказал Антиох, — всего вам доброго, встретимся завтра.
Однако на следующий день встретиться не довелось. Утром пришло сообщение о смерти царского сына, носившего, как и отец, имя Антиох. Во дворце, а также во всем городе был объявлен траур. Ни о каких переговорах теперь, конечно же, никто не помышлял.
Младший Антиох подавал большие надежды, и его добрые задатки сами вынесли ему приговор. Талантливый царевич страшен для царя, и, как шептались при дворе, да и по всей Сирии, Антиох был вынужден отравить сына, естественно, при посредстве специалистов, в качестве которых в Азии использовались евнухи. Другой царский сын Селевк был попроще, и потому ему позволили жить, однако отправили фактически в ссылку за Геллеспонт в Лисимахию, дабы в этой отдаленной от азиатских центров, ничтожной провинции он не мог собрать сил, достаточных для свержения отца.
Царь в жестокой депрессии заперся в своем покое и не показывался на глаза ни придворным, ни гостям.
Сципион же, расхаживая по облаченным в траурное убранство залам дворца, вспоминал страдания царя в день их первой встречи и содрогался от ужаса. Теперь они виделись ему в ином, беспощадном свете и воспринимались по-другому. «Вот она, монархия, — думал он, — пусть бы философы, восхваляющие единодержавие, взглянули ныне на этот дворец, на этого могущественного царя, не смеющего даже оплакивать сына! Прежде говорили, что в Азии все люди рабы и только один человек — господин, это царь, но, увы, оказалось, что царь — тоже раб, раб своего трона».
Виллий предложил Сципиону оставить Антиоха в покое и переждать траур в Пергаме. Сципион согласился, и римляне, передав через придворных соболезнования несчастному царю, возвратились к Эвмену.