Юноша снова остановился, на этот раз уже рассерженный, и стиснул зубы. Руки его дрожали: сама издевается над ним, а еще его обвиняет! Но он все-таки сдержал себя. Сегодня он уже дрался, так что хватит, нечего себе новых хлопот добавлять. Еще четыре ведра, и можно будет считать, что вечер проведен недаром.
– Ты что, оглох? – грубо заорала женщина. – Не слышишь, что тебе говорят? Убирайся отсюда, осточертел всем!
Сидевший с ней рядом мужчина постарше попробовал остановить ее:
– Не кричи, пусть носит, он скоро кончит!
– Ну да, кончит! Эта деревенщина вся на один лад! – не унималась женщина.
Тут Цзялинь уже не выдержал. Ах ты, стерва, деревенских оскорблять? Они круглый год от зари до зари вкалывают, растят хлеб, сушат его, молотят, самый лучший в город везут… Весь пылая от ненависти, он поставил ведра в середине двора и двинулся к сидящим. Женщина снова вскочила, не понимая, что он собирается делать. Мужчины тоже встали.
И вдруг Цзялинь остановился: о небо, это мать Чжан Кэнаня! Его отделяло от нее всего десять с небольшим шагов, но теперь и двигаться вперед нельзя, и отступать поздно. Пререкаться с матерью своего соученика? Извиниться перед ней? Но он ее ничем не оскорблял, это она оскорбила его.
Пока он колебался, мать Чжан Кэнаня пошла в новое наступление.
– Ты из какой организации? Почему не вовремя уборные чистишь, людям отдыхать мешаешь? Ты чего сюда идешь? Убить меня хочешь?!
Она явно не узнала его. Конечно, он ведь одет во всякое рванье, воняет дерьмом, да и лицо у него уже не такое белое, как в школе, загрубело давно, стало типично крестьянским. Он бывал у Кэнаня всего два или три раза, откуда ей его помнить? Стало быть, он может не церемониться с ней. Но Цзялинь все-таки постарался говорить вежливо.
– Не сердитесь, я скоро закончу. У меня нет другого выхода. Мы специально приехали вечером, потому что знаем, что днем все учреждения работают. Я не подумал, что вечером вы отдыхаете здесь…
– Ладно, ладно, заканчивай скорее и уходи! – разом заговорили мужчины, однако мать Кэнаня оказалось упрямой:
– Уходи сейчас же. Провонял весь!
Цзялинь снова вспылил:
– Я, может, и провонял, но от тебя воняет похлеще! – сказал он жестко.
Мать Кэнаня затряслась от бешенства, хотела вцепиться в юношу, однако мужчины удержали ее и посоветовали Цзялиню не скандалить, а поскорее делать свое дело.
Юноша подхватил коромысло и зашагал к воротам. В бадье не хватало еще примерно четырех ведер, но носить больше не хотелось. Он сел на телегу и снова поехал по улице. В горле стоял комок. Огней в окнах становилось все меньше, дома погружались во мрак. Только гидрологическая станция на берегу реки еще светилась, отбрасывая на воду длинные оранжевые блики, колеблющиеся в волнах, будто языки пламени.
В сердце Цзялиня тоже бушевало пламя. Он остановил телегу на обочине и долго смотрел на погруженный в тишину город, думая: я просто обязан остаться здесь! Я образован, культурен – чем я хуже этих городских? Почему я должен вечно страдать?
Его взгляд упал на реку, в которой отражались огни. Она была так красива! Юноша снова двинулся вперед, доехал до больших огородов, принадлежавших, как он знал, бригаде «Авангард». Вспомнив про свою недавнюю драку и словно желая отомстить, он спрыгнул с телеги и сорвал несколько помидоров. Потом подъехал к ярко освещенной реке, швырнул помидоры на мелководье и, как был в одежде, полез в воду.
Вода немного охладила его. Он плавал, выловил свои помидоры, сел в мокрой одежде на берег и впился зубами в помидор…
В деревню все они вернулись уже за полночь. Цяочжэнь сразу пошла домой, а Цзялинь с Дэшунем вывалили свою добычу в выгребную яму, присыпали ее землей и отправились каждый к себе.
Отец уже вовсю храпел. Мать приподнялась на кане и спросила, почему он так поздно. Цзялинь не ответил, его интересовала только чистая и сухая одежда. Мать поворочалась и достала из корзины с шитьем какое-то письмо:
– Это твой дядя прислал. Ты сперва сам почитай, а я спать очень хочу, завтра послушаю!..
Цзялинь, еще не успевший переодеться, придвинулся к керосиновой лампе и распечатал конверт: