Уже почти в сумерках Дэшунь, Цзялинь и Цяочжэнь снарядили две телеги и выехали на дорогу, ведущую к городу. Из деревни на противоположном берегу доносились голоса ребятишек и вернувшихся с работы взрослых, к этим звукам примешивалось блеяние овец и коз, которых загоняли в загоны, – словом, деревня жила своей привычной, немного суматошной жизнью.
Дэшунь прихлопнул ладонью овода на крупе осла, положил на передок первой телеги подушку, набитую травой, и сказал своим спутникам:
– Вы вони не бойтесь! Без вони и аромата не бывает! Сначала вам, конечно, будет противно, а потом привыкнете, и ничего… – Он вытащил из-за пазухи плоскую фляжку с вином, отхлебнул глоток и подмигнул Цзялиню и Цяочжэнь. – Садитесь на вторую телегу, а я впереди поеду. Меня скотина хорошо слушается, вам даже погонять не придется. Поехали скорей, пока еще не стемнело!
Он блаженно поморгал глазами и уселся на передок. Юноша и девушка, смущенные тем, что он угадал их мечты, сели на вторую телегу, но в отдалении друг от друга. Дэшунь крикнул: «Пошел!», и оба осла плавным шагом послушно двинулись вперед.
Старик снова пригубил вина, видимо, немного захмелел и, раскрыв свой беззубый рот, затянул:
Цзялинь и Цяочжэнь прыснули. Дэшунь услыхал и, погладив седую бороденку, спросил:
– Вы чего смеетесь? В самом деле, хорошо вам, молодым! Оба красивые, кровь горячая… Я уже стар, но, когда гляжу на вас, сердце радуется!
– Дедушка Дэшунь, – крикнул Цзялинь, – а ты почему так и не женился? Ты в молодости любил кого-нибудь?
– Я?! Хе! Да я в молодые годы любил посильнее вашего! – Старик повернул к ним раскрасневшееся от вина морщинистое лицо, зажмурился, глядя на встающий месяц, и умолк.
Ослы шумно дышали и цокали копытами по дороге. Неясный лунный свет озарял посевы, словно нарисованные тушью. Вся земля затихла, и в этой тишине особенно отчетливо слышалось журчание воды. Лошадиная река притаилась среди полей, и ее блеск был виден лишь тогда, когда дорога приближалась к каменистому берегу.
– Дедушка Дэшунь, а расскажи нам свою любовную историю! А то я не верю, что ты когда-нибудь любил! – снова крикнул юноша и подмигнул сидевшей рядом Цяочжэнь, как бы говоря, что он нарочно задирает старика.
Дэшунь не выдержал:
– Не веришь? Напрасно! Вот твой отец действительно не мастер по этой части. Я в молодости с ним да еще папашами Гао Минлоу и Лю Либэня батрачил на помещика. Юйдэ был тогда совсем сопливым и к тому же робким, только я и свел его с твоей матерью! А мне в то время было уже двадцать с лишком, помещик увидел, что я парень сообразительный, и не стал посылать меня в поле, а велел возить на мулах соль да кожу. Вот приехал я однажды на постоялый двор, гляжу, а у хозяина дочка – ее Лин-чжуань звали – красивее, чем актерки в нашем уездном театре. Полюбили мы с ней друг друга. Каждый раз, как приезжаю к ним, она меня уже встречает у околицы и песню поет. А голос у нее был звонкий, будто серебряные колокольчики звенят…
– Что же она пела? – вмешалась Цяочжэнь.
– А вы послушайте, я вам спою! – Старик мотнул головой и увлеченно запел:
Допев, старик глубоко вздохнул и сказал:
– В общем, поселился я на этом постоялом дворе, и уезжать неохота. Линчжуань тайком от отца кормила меня то бараниной, то лепешками, то гречневой лапшой, а вечером выскальзывала из своей спальни и пробиралась ко мне в комнату… Живу я так день, другой, чувствую, время проходит, надо дальше мулов гнать. А Линчжуань плачет, будто вся из слез сделана… Но потом все-таки проводила меня на дорогу и снова песню спела…
– Наверное, «К западной околице»? Точно? – спросил Цзялинь.
– Точно! – ответил старик и тут же снова запел. Голос у него был сиплый, даже с придыханиями, и было непонятно, поет он или всхлипывает: