После церемонии я вернулся в свой дом, где меня уже ждала семья. Софи обняла меня, её глаза блестели от гордости.
– Ты теперь не только мой герой, но и герой всей империи, – сказала она с улыбкой.
– Главное, чтобы моих сил хватило на всё, что я задумал, – ответил я, чувствуя, как её поддержка наполняет меня энергией.
Вечером мы развернули газеты, и я с удивлением заметил, как журналисты романтизировали всё, что было связано с фондом. Лиза прочитала вслух один из абзацев:
– «Фонд Вайсбергов не просто инициатива, а символ того, что даже в самые тяжёлые времена находятся люди, готовые дать надежду на лучшее будущее, готовые помогать тем, кто отдал свои жизни или здоровье за империю и членам их семей».
Софи, державшая маленькую Полину на руках, улыбнулась:
– Они правы, Эрвин. Ты даришь надежду.
Эти слова согрели меня больше, чем горячий чай, стоявший передо мной.
За неделю я успел сделать удивительно много, хотя казалось, что времени всегда не хватает. Конечно, большая часть моих дней была посвящена семье. Я наслаждался каждым моментом, проведённым с Софи и маленькой Полиной. Видеть, как малышка смеётся, было лучшим лекарством от всех тревог и забот. Софи, несмотря на своё спокойствие, тоже явно ценила каждый миг вместе, и в её взгляде я видел ту любовь и поддержку, которые давали мне силы.
Одним из первых дел, которым я занялся, стало посещение фабрики, где когда-то мы начали производство наших первых тачанок. Здесь всё пропитано запахом смазки, металла и пота упорного труда. Рабочие, заметив меня, замерли на мгновение, а потом раздались радостные возгласы. Я подошёл к станкам, пожимая крепкие, натруженные руки мастеров.
– Господа, хочу поблагодарить вас за ваш труд, – обратился я к ним. – То, что создаётся вашими умелыми руками, спасло немало жизней на фронте и помогло нам одержать победы, которые, казалось, были невозможны.
– Полковник, это мы благодарны, – сказал пожилой мастер с седыми висками, вытирая руки о кожаный передник. – Когда знаешь, что делаешь что-то важное, силы прибавляются.
Я покинул фабрику с чувством, что труд этих людей не должен остаться незамеченным. Я пообещал себе, что сделаю всё возможное, чтобы улучшить условия работы и поднять зарплаты.
День за днём к нашему дворцу стекались журналисты, и несколько интервью пришлось дать лично. Вопросы были самые разные: о фронтовых буднях, о бронеходах калдарийцев, о «Фонде Вайсбергов». Я старался быть честным, хотя кое-где приходилось говорить более осторожно, чтобы не подставить своих товарищей или командование.
И я наконец нашёл время написать письмо Саймону. Он, судя по последним новостям, был завален работой на полигонах, испытывая новые пулемёты и улучшенные модели тачанок. Я сел за стол в своём кабинете, взял перо и начал писать: «Дорогой Саймон, надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Я слышал, что ты теперь не покидаешь полигоны. Работаешь, как всегда, на благо империи. Хотел бы я оказаться рядом, чтобы увидеть, как ты с азартом возишься с новыми механизмами.
Здесь в столице жизнь кипит. Фонд Вайсбергов набирает обороты, а император даже выделил средства из своих личных средств. Журналисты не дают покоя, но, думаю, это всё к лучшему – дело должно быть услышано.
Когда закончишь с испытаниями, напиши мне. Было бы здорово увидеться и обсудить, как применить твоё гениальное изобретение на линии фронта».
Подписав письмо, я откинулся на спинку стула. Мысль о том, что мой старый друг так же увлечён своим делом, наполнила меня гордостью. Впрочем, я знал, что наше будущее зависит не только от наших усилий, но и от тех, кто работает в тылу, на фабриках, полигонах и в благотворительных организациях. Всё это казалось звеньями одной цепи, которую мы вместе должны были укрепить ради победы.
В день премьеры с самого утра меня грызло странное чувство тревоги. Казалось бы, всё шло как обычно: слуги суетились, готовили дом, а Софи занималась платьем и выбором украшений для выхода. Но что-то было не так. Какой-то необъяснимый холодок пробегал по спине, заставляя время от времени задумчиво останавливаться и прислушиваться, словно я ждал, что вот-вот произойдёт что-то важное.
Софи тоже заметно нервничала. Её тонкие пальцы то и дело поправляли волосы, хотя причёска была идеальной. Она пыталась улыбаться, но я видел, как взгляд её снова и снова возвращается к Полине, словно она проверяла, что та в порядке.
Крошка Полина, словно чувствуя общее настроение, стала необычайно капризной. Она цепко держалась за меня, прижимаясь маленьким тёплым тельцем к груди, и ни за что не хотела слезать с моих рук.
– Эрвин, – произнесла Софи, когда я в который раз попытался передать дочь няне, – может, останемся дома? Вдруг это знак?
Я ласково коснулся её щеки, глядя в её глаза, в которых смешались тревога и желание избежать возможной беды.
