Однако вторично Кручёных «завоёвывал» Москву не только с помощью Маяковского: в Доме Печати его вечер организовал уже тогда влиятельный Вячеслав Полонский, были и другие вечера. В сентябре же он выступил в «Московском лингвистическом кружке» с докладом об анальной эротике, «главным образом, в звуковых сдвигах», чем «вызвал оживлённые прения среди молодых учёных»?96 С сентября по ноябрь 1921 г. Кручёных «выступал на разных эстрадах почти ежевечерно» – во Всероссийском Союзе Поэтов, Клубе Вольнодумцев и многих других, – так что даже устал. В январе-феврале 1922 г. он участвовал в двух вечерах «Чистки современной поэзии», устроенных Маяковским, где читал стихотворение «Зима» и, по его словам, «оказался единственным, прошедшим чистку как Маяковского, так и переполненного до отказа зала» (в «Автобиографии дичайшего», 1928 г.). Современница вспоминала: «Выступал Кручёных и беззастенчиво крутил „великий русский язык“. Декларируя свои нечленораздельные „дыр, бул, щыл“, он сам крутился на сцене волчком, присвистывал, закатывал глаза и завывал, напоминая собою то сибирского шамана, то индийского заклинателя змей… Кручёных аплодировали долго. Он снова выходил и „заумно“ подвывал. Было жутко и весело. Маяковский Кручёных расхвалил и зачислил поэтом первого ранга. Студентки „ФОНа“, пробравшиеся за кулисы, качали Кручёных на руках и чуть не задушили насмерть».97
В начале своей новой творческой деятельности в Москве – до 1923 г. включительно – Кручёных руководствовался программными установками «41°», которые долгое время развивал и пропагандировал в одиночестве (И. Терентьев прибыл в Москву только в середине апреля 1923 г.). Благодаря ему, в книжных магазинах столицы в продаже появились «дра» (т. е. пьесы) И. Зданевича, книги И. Терентьева «Факт», «Трактат о сплошном неприличии», «А. Кручёных грандиозарь», а также собственные книги самого Кручёных, изданные на Кавказе. Маркой «41°» он пользовался для издания своих книг, последних в его практике заумного творчества. Три из них – «Ззудо», «Цоца» и «Заумь», в оформлении А. Родченко, несли традиции супрематической зауми и разработки «фактуры слова», однако уже не имели той прелести ранних его рукописных книг, таких как «Цоц», «Фо-лы-фа», «Качилдаз», «Шбыц» и других.
Традицию издательской марки «41°» тогда нарушил разве что сборник «Заумники» (Кручёных, Хлебников, Григорий Петников), вышедший, как в старые добрые времена раннего футуризма, под маркой «ЕУЫ». В нём Кручёных напечатал свои кавказские стихи и «Декларацию заумного языка», в которой, по замечанию М. Марцадури, «недоставало, по сравнению с бакинским изданием 1921 г., параграфа, отражавшего идеи Терентьева о случайном в творчестве».98 «Декларация…» была включена в текст статьи Кручёных с оптимистическим названием «Победа без конца!», в которой провозглашалось о существовании в России заумной поэтической школы, объединившей поэтов, художников, теоретиков (к последним он отнёс также М. Матюшина, Р. Якобсона, В. Шкловского, О. Брика, Б. Якубинского). Кручёных считал, что на то время футуризм уже «занял первое место на поприще слова» и отмечал «жажду футурного слова» со стороны «читающей и, особенно, слушающей публики». Примечательно, что почти в то же время другой поборник зауми, И. Терентьев, в письме к И. Зданевичу в Париж сообщал об объявлении в советском искусстве идеологического фронта, а в письме к Кручёных из Петрограда предлагал «уничтожить все партии искусства и создать свою
