«Приехал он, помнится, из Петрограда. С виду это был молодой, худощавый, тонкий человек с усиками, небрежно и не слишком опрятно одетый. Брюки у него, видимо, спадали, и он то и дело их поддерживал, при этом подшмаргивал носом. В руках у него всегда была пачка книг или журналов. В общем, он производил впечатление чудака-оригинала, „не от мира сего“. Что-то было в его фигуре ассиметричное, ломанное, как бы оправдывающее его фамилию. По улице он шёл не по прямой, как обычно идут прохожие, а зигзагами, ничем не оправданными. Говорил быстро, как бы отдельными пулемётными очередями, но свободно, за словом в карман не лез. Он был деятелен, печатался в журналах, выступал на наших литературных собраниях. […] Выступления его были интересны и обнаруживали значительную литературную эрудицию. Принимали его тифлисцы как мэтра – ведь он был известен нам и раньше как один из зачинателей русского футуризма».93
Но было бы неверно считать, что в Тифлисе Кручёных знал только успех и почитание. Там были и такие литераторы, кто не принимал ни сам футуризм, ни его яркого представителя в лице лидера российских заумников. Прежде всего это относится к группе грузинских символистов под названием «Голубые роги». Так, талантливейший поэт и прозаик Григол Робакидзе считал, что Кручёных никогда и ничего не создаст настоящего. Другой «голубороговец» – Сергей Рафалович – примечательно писал в 1919 г. в своей статье «Кручёных и двенадцать» (читай: «Кручёных и Октябрь»): «напрасно отказался Кручёных от наименования себя дьяволом […] я что-то плохо представляю себе Кручёных в роли одурачиваемого, а в облике святого он меня, конечно, только отвратил бы от всего, что стал бы проповедовать и словом, и делом. Святости в нём нет».
Во второй половине 1919 г. группа «41°» распалась. Основной причиной стал отъезд Кручёных, который с 18 февраля по 21 июля 1919 г. проработав в должности конторщика на постройке Черноморской линии Грузинских казённых железных дорог, был уволен со службы за сокращением штата и позднее перебрался в Баку. Там он стал сотрудничать в возникшей тогда же Бакинской РОСТА (или: АзРОСТА), возглавлявшейся поэтом и критиком Сергеем Митрофановичем Городецким (1884–1967). В ноябре 1920 г. Грузию покинул и И. Зданевич. проживший затем год в нищете в Константинополе, а в ноябре 1921 г. сумевший «обменять константинопольскую нищету на Монпарнас». Дольше продержались И. Терентьев и К. Зданевич, однако и они после того, как в феврале 1921 г. Тифлис стал советским, в конце года уехали в Константинополь.
Впоследствии Кручёных крайне редко и неохотно вспоминал годы, проведенные им в Баку. Даже в 1960-ом г., на значительном уже удалении от тех лет и событий, он, выступая в ЦГАЛИ с докладом о Маяковском и Хлебникове, бакинскому периоду посвятил всего лишь фразу: «На Кавказе я встретился с Хлебниковым в бакинской Росте в конце 1920 г. Международная обстановка была тяжёлая. С Северного Кавказа и с Ростова-на-Дону надвигались белогвардейцы, на Волге был голод. Я написал несколько мрачноватых стихов о голоде и яде корморане». Возможно, такая немногословность объясняется и значительно меньшей продуктивностью Кручёных в сравнении с его деятельностью в Тифлисе: за эти годы он издал сборник «Мир и остальное» (1920; совместно с Хлебниковым и Т. Толстой-Вечоркой), серию из десяти книг «Мятеж» (первая из них – совместно с Хлебниковым) под маркой «41°», текст тифлисского доклада «О женской красоте», сборник «Биель» (1920; совместно с Хлебниковым), опубликовал несколько рецензий на свои издания (в соавторстве; это был его давний проверенный и успешный приём), участвовал в коллективном «революционном» сборнике «Алая нефть» (1920; в сборнике приняли участие поэты Сергей Городецкий, Георгий Астахов, Михаил Запрудный, Константин Рост. Позднее С. Городецкий вспоминал, что за цикл своих стихов в этом сборнике – «о жизни бакинских рабочих» – губернатор Баку грозил ему высылкой из города), опубликовал важную теоретическую работу «Декларация заумного языка» и другое.
Одновременно с работой в БакРОСТА. Кручёных сотрудничал в газетах «Коммунист», «Азербайджанская беднота», «Бакинский рабочий», где печатал агитационно-пропагандистские стихи – «Рабочим». «Нефть – Советроссии», «Помогайте раненому…», «Революция» и другие, написанные в ораторском стиле, несомненно, под влиянием Маяковского. И совсем уже в ином плане – скорее как метафора происходящего, а не традиционный для его стихов антиэстетизм или разработка «фактуры слова» – воспринимается его «Реквием инферно» из сборника «Мир и остальное»:
