Встав по гудку, Максим еле открыл дверь сеней. Метелью намело под дверь такой сугроб, что пришлось приложить немало усилий, чтобы протиснуться в узкую щель. Изрядно поработав лопатой, он откидал снег от двери и протоптал тропку к сараю-стайке. Здесь у двери тоже был наметен изрядный сугроб. Откидав снег, он заглянул внутрь стайки. Красули не было. «М-да, наверное, кончилось наше молочко», – невесело подумал он и вернулся домой, через несколько минут снова вышел на улицу и пошагал в гараж.
Прогалина, ведущая к центральной дороге была занесена снегом, чуть не по колено. Со всех сторон к гаражу шли рабочие. В разбитые сапоги набралось много снега и придя в нарядную он спешно разулся, выгребая спрессованные комья снега. Жарко топилась буржуйка, и зайдя в угол, Максим стал сушить около нее промокшие портянки. Вонючий пар клубами поднимался вверх. Мужики крутили головами, смеялись, глубже затягивались махоркой. Сидевший невдалеке горбоносый мужик с рыжими усами, сплюнул на пол после очередной затяжки из самокрутки и выдохнул:
– Пся кревь, быдло калмыцкое! Геть из хаты, развел вонь!
Нагрев одну портянку, Максим аккуратно навернул ее на ногу, и, критически оглянув рваный сапог, одел его. Другая нога была еще босой. После этого он оглянулся на рыжеусого мужика и как ни в чем ни бывало, сказал:
– Я могу лечить любое быдло, хоть польское, хоть калмыцкое. Но зачем так ругать скот? Он ни в чем не виноват. А вот человеческое быдло иногда полезно проучить, чтобы было понятно, что люди все-таки не скот. Человек должен оставаться человеком.
Видя, как в другой стороне нарядной дурачатся парни и мало-сильный Сашка никак не может вырваться из объятий здоровенного парня, Максим крикнул:
– Саша, позови своего друга сюда, я покажу как можно справиться с ним.
Парень-здоровяк отпустил Сашку и развязно стал подходить к Максиму, который вышел на середину нарядной. Его нога так и была необутой. Мужики, посмеиваясь, притихли. Кто-то давал советы:
– Слышь, Васька, не задави калмыка, а то его калмычат придется кормить.
– Гы-ы! Я легонько! – осклабился парень, – Ну, че, калмыцкую борьбу хочешь показать? Дык, мы по русски! – и он вытянул ручищу, чтобы схватить отворот фуфайки Максим.
– Крепче бери, дружок! – белозубо скалясь, молвил Максим.
– Так, пся яго кревь! – восторжествовал рыжеусый.
И тут же с всеобщим возгласом удивления мужиков раздался вопль уже стоящего на коленях Васьки. Над ним, наклонившись, стоял Максим и своими руками крепко прижимал к своей груди заломленную кисть парня.
– Это первый вариант, чтобы уменьшить рост соперника. А дальше, чтобы сравнять его с землей, делаем так, – и Максим босой полусогнутой ногой, надавил парню на шею и мгновенно заломил ему руки за спину, повернув парня за живот.
Весело смеясь, он уселся ему на спину.
– Вот, смотри, Саша, сейчас я буду регулировать его настроение.
И чуть дернув руку парня, тот сразу начинал выть.
– Да, отпусти ты, руку сломаешь!
– Со взрослыми надо вежливей разговаривать, а слабее себя не обижать! – улыбался Максим.
Нарядная грохотала от смеха мужиков.
– Дядя Максим, ей бо, все понял! – краснея лицом, покрытый мелким потом, парень.
– Вот и хорошо.
Открылась дверь, и на пороге застыл завгар.
– Это что тут такое происходит? – перекрывая смех мужиков, заревел он.
– А вот, Васильич. Тут Паршевский многих за быдло считает, а я показал, как быдло учат. Не могу ж я на нем показывать, у него усы сразу отклеятся. А вот Вася согласился узнать, как это при помощи самбо можно таких учить уважению. Давай, вставай, Вася!
Охая и отдуваясь, верзила встал.
– Дядя, Максим, как это ты? – крутился веселый Сашка.
– Просто, Саша, просто. Самбо – это самооборона без оружия. В кавалерии, в разветроте воевал, за языком приходилось ходить.
– Разведчик значит! – уважительно закивали мужики, пустившись в воспоминания о войне, – Ишь, ты! С виду-то мужичек, да и все, а экоего парня повалял. Вот те и калмык! Не, он мужик сурьезный! Нашенский!
– А чего тут про быдло-то разговор опять идет? – встрял завгар.
– Да, вот, Паршевский, все панство да быдло гнет.
– Вы тут мне национализм не разводите! – и завгар гневно глянул на Паршевского
– Цо, Паршевский, пше прошам? А, матка Боска, Честноховска! – и поляк выскочил на улицу.
– Ну, а чего ты в одном сапоге форс держишь?– ткнул на босую ногу Максима завгар.
– Да вот, переобуться решил, – бодро ответил он.
– Да, снег в его рваные сапоги забивается, негоже в такой обувке работать! – загалдели мужики.
– М-да! – крякнул завгар, – Петрухин здесь?
– Да нет еще!
Нарядная наполнялась людьми. Вновь открывшаяся дверь, впус-тила в нарядную несколько человек.
– А, Петрухин! – радостно раскрыл объятья завгар, – Как живешь? И поговорить-то все некогда!
– Да ничего, живу! – заулыбался начальник лесоучастка, – Ну, что ехать пора! Где дежурка?
– Да, заправляется. Сейчас подадим. Садись, передохни пока.
– Придется, – усаживался на скамейку Петрухин.
– Слышь, Михалыч! Какой номер валенок носишь? – невинно спросил его завгар.
– На сорок третий размер обуви, – хлопнул тот нога об ногу.