– Иди, пока и тебя не разул!
– Ну, так тебе это не пройдет! – выскочил парторг на улицу и, хватая комья снега налипшего на куст, прикладывал ко лбу.
– Голова болит? – сострадальчески посочувствовала вышедшая следом диспетчерша, – А ты, Витенька, пожуй снежку-то, душа и остынет.
Парторг зло что-то прошипел и повернулся спиной, зашагал из гаража.
– Кобель ты! От партии и правительства! – кинула ему в след некогда бывшая его любовница.
Парторг сделал вид, что не услышал оскорбления. Да и людей поблизости не было, его авторитет не нарушался.
Через три дня, на состоявшемся партийном собрании леспромхоза, завгару влепили строгий выговор с занесением в личное дело. Присутствовал на собрании и инструктор из райкома партии. Васильичу досталось по всем статьям. Толком и рта раскрыть не дали для объяснений. Мотивировка выговора была туманной: за дискредитацию руководящего состава леспромхоза и слабое техническое состояние вверенной ему техники.
Васильич ходил угрюмый, ни с кем не разговаривал, и частенько на вопросы рабочих отвечал:
– Дискредитация, брат, предательством пахнет. Вот что мне пришили!
Люди недоуменно разводили руками: «Вишь, как хорошего человека до сумашества довести можно». Другие, более умудренные, отвечали не менее загадочно: «Политики, она брат, во всех дырах политика! Эт, точно!» Ну, а калмычки – пилильщицы чурочек – на удивление всем ходили в новеньких валенках и ватных брюках. А Максим, в придачу, еще получил и новую фуфайку.
Петрухин, как-то возвращаясь в метель домой, явился пред своей супружницей в одном нижнем белье, весь в крови и босой. Он дрожал, плакал, хватался за обмороженные уши, долго и пьяно объяснял, что был сначала у кума, где изрядно выпили. Потом кум уснул, и Петрухин засобирался домой. Это он помнит. И вроде, даже пошел, но по дороге, что-то упало ему на голову и он дальше ничего не помнит.
– Как ты не замерз? – не то печалилась, не то сожалела об этом Петрушиха, – Итак-то ты был мужик только по званию, а теперь по башке получил – память отшибло, совсем засохнешь с тобой.
– Ага, ага, засохнет ранка, заживет, – закивал Петрухин, пьяно ухмыляясь.
– И-и! Башкой поехал! – ужаснулась она, – Все! Что есть мужик, что нет, дурачком будет. Лежи, грейся! – приказала она, накидав на лежащего мужа все одеяла и полушубок, а сама побежала к участковому.
Вечер был еще не очень поздний, но Люська, жена участкового, встретила ее не очень приветливо:
– Пережрут свежины, потом шастают, людям отдыха не дают! – забурчала она, направляясь в спальню.
Сидевший за столом, в одних подштанниках служитель порядка, сам едва вязал лыко, и тупо разглядывал пустую бутылку из-под водки.
– Чего пришла?
Бойкая Петрушиха от чего-то стушевалась под мутным взглядом Гошки и сбивчиво изложила ситуацию со своим мужем.
– Ну, – кивал головой он, – И чего он, твой-то, пьяный?
– Пьяный! – запричитала Петрушиха.
– Вот то-то и оно! – подняв палец к верху заключил, он, – Живой?
– Да, живой, живой, в крови только вся морда и заговаривается почему-то.
– Вот то-то и оно! – заколыхал пальцем над своей головой Гошка, – Кровь-то, она расследования требует. Тут вот, одну девку изнасилили, тоже вся в крови. Смотри, следствие, то да се, лет десять сунут. Да еще с конфискацией. Как суд повернет дело. Не помнит, говоришь, ничего?
– Ага, не помнит, – залепетала баба.
– Фу-у, как же тебе помочь?
– Ой, Гоша, помоги, миленький! – хваталась за его плечи Петрушиха.
– Ты, там полегче, с миленьким-то! – подала голос из спальни жена Гошки.
– Ага, ага, я уже ухожу! – зашептала Петрушиха.
– Придется его, наверное, арестовать, для начала, – рассуждал Гошка, глядя в потолок.
– Не губи, Гоша! Партейный же он, че будет-то?
– В том-то и дело! Молчать надо и никому ни гу-гу.
– Будем, будем, Гоша! – жарко шептала бабенка.
– Вот видишь, как что, так Гоша выручай. А это ведь мне грех его на свою душу брать. А как свежина, так меня не позвали, не говорю уж, чтобы угостили. А кабанчика-то, поговаривают, пудов на восемь завалили.
– Ой, Гоша, хотели ведь тебе целую заднюю ляжку с магарычем принести, не успели просто.
– Ну, то-то! Иди уж, – подталкивал он к выходу еще сдобную Петрушиху, и ощупывал ее бедра.
– Сам завтра зайду, – порывисто задышал он, – Так что думай, что к чему.
– Ага, ага, соображу, – раболепно заглядывала ему в глаза Петрушиха и, часто оглядываясь, выскочила в темноту.
А Гошка постоял в сенцах несколько секунд, помотал головой и раскачиваясь из стороны в сторону, зашелся в смехе.
– Слышь, Люсь! – звал он жену, идя в спальню, – Люсь! За две секунды раскрыл преступление и заработал пол свиньи.
– И, поди, под юбку договорился залезть, – добавила Люська, сонно позевывая.
– Да, брось ты! Нужна мне эта конопатая! – отнекивался Гошка.
– Знаю тебя, кобеля, сама на том к тебе попала. Ни в чем не винная была, а сумел объегорить.
– Ну, у нас с тобой другое дело. У нас – любовь. Ты – моя жена! – раскинул руки Гошка.
– Ага, это пока я с тобой. Я все хочу тебя спросить, куда ты ту калмычку дел, которую за прогулы в работе в район вызывали? Ты же ее возил на мотоцикле?
– Ну, я!
– Так, где она?