– Люсь, ты чего? Откуда я знаю! Подвез ее, она в милицию пошла, а куда ее там определили – не знаю.
– Врешь ты все! – подскочила на кровати, растрепав длинные волосы, Люська, – Дальше Пимской заимки ты ее не возил. Сторожка там есть у болота, вот там ты с неделю с ней и валдохался. От людей ничего не скроешь. Люди за клюквой в те места ходят, видели не раз тебя. Одно только не пойму: как она там сохранялась. Ведь добровольно она тебя не ждала. Связывал, наверняка, как и меня? Кормил хоть ее или нет? Бедная девка! – и Люська судорожно затряслась в рыданиях.
– Люсь, ну ты чего?
– А ничего! – злобно ощерилась вдруг его подруга, – Куда ты ее дел? В болоте утопил, скотина?
– Ну, ты это брось, а то! – и Гошка, растопырив руки, навис над кроватью.
– Только тронь – разнесу башку вдребезги! – вдруг завизжала Люська, выхватив из-под подушки его пистолет, – Говори, сволочь, куда дел девку!
– Люсь, ты чего? Опусти пистолет! – брякнулся на колени перед кроватью Гошка, трясясь губами.
– Говори, скотина!
– Ну, было дело, пару раз побаловался с ней, а как ее оставлять без присмотра, если не связывать? – мямлил Гошка.
– Какая же ты, все-таки, сволочь! – и взбесившаяся супруга закатила ему звонкую пощечину.
Гошка такого не ожидал и сунулся мордой в пол, выставив вверх обтянутый кальсонами зад. Вконец озверевшая супруга хлестнула его рукояткой пистолета по сытой ляжке, отчего он хрюкнул, не то от боли, не то от обиды и, опрокинувшись на бок, заерзал всем телом, заползая под кровать. Закрыв голову руками, он одышисто сипел:
– Ой, Люсенька, смотри, выстрелишь!
– Одной гадиной меньше будет! – откликнулась подруга, – Отвечай живо, куда дел калмычку? – вновь яростно завизжала она, подкрепляя свое требование тычком рукоятки о его коленке.
От дикой боли Гошка взвыл волком.
– Люся, не убивай, все скажу!
– Вылазь, скотина! – властно приказала она, – Или сдохнешь под кроватью.
Елозя задницей и постанывая, Гошка вылез из-под кровати весь в пыли, красный, с растрепанными волосами. Его супружница все также уверенно держала пистолет наготове и была уже не на кровати, а стояла около двери и хладнокровно наблюдала за ним. «Убьет, как пить дать! » – мелькало в мозгах у Гошки, – «И далеко стоит, ничем не достать, не обхитрить. А я ведь пьяный, развезло, не среагирую как надо», – по трезвому рассуждал он, – «А если не убьет, а ранит, еще хужее будет – затаскают по следствиям. Тут и за калмычку, и еще старые грехи всплывут. Только бы не выстрелила. Хрен с ней – расколюсь перед ней. Главное, чтоб остыла. Потом зацелую, заласкаю, первый раз что ли? Взбеленилась сука, Петрушиху эту еще принесло. Да и мои пьянки, конечно, довели ее», – жалобился про себя, раскисал, каялся Гошка, – «А потом все уляжется, про калмычку она никому не скажет. Ей же позор будет. Да и кто поверит про калмычку? Была и нет. Мало их мрет? Тайга, болота кругом. Я-то при чем? Жена ж у меня, дети!» – совсем разжалобился Гошка, и замотав головой, он начал кататься по полу и подвывать, вымаливать прощение у жены.
– Ой, Люсенька, милая! Прости меня подлеца! Ведь люблю-то я тебя одну! А что там с кем было – это так, баловство одно. Ведь домой же несу своим детям, где что зарабатываю. А что вот случается – работа у меня такая паскудная. Детки, мои детки, кому вы нужны будете, если не будет у вас отца? Сколько сейчас нищеты и беспризорности всюду. Неужели ваша мать и вас сделает нищими из-за какой-то калмычки? Бедные вы мои бедные! Зачем ты их отправила к матери, чтобы я больше не увидел их никогда? – уже по-настоящему плакал и трясся Гошка, окончательно войдя в роль.
Упоминание о детях сбило с толку Люську. Она побледнела и, лихорадочно шарила глазами по комнате, с ужасом поглядывая на пистолет, зажатый в руке. Гошка попал в самое уязвимое место подруги. Она растерялась при упоминании о детях, но зло, на-копленное годами на своего мужа, требовало мести. Свободной рукой она нащупала рядом стоящий табурет, ноги ее задрожали, она хотела присесть, но, дернувшись, угнала от себя слабость и, рванув вверх табуретку, с размаху швырнула ее в Гошку. Широкое сидение сочно шлепнулось на задницу поверженного отца семейства и отлетело в сторону, грохнув по тумбочке. Обхватив голову руками, Гошка съежился и затих, боясь открыть зажмуренные глаза.
– Что сделал с калмычкой, говори, гад! – донесся до него истеричный визг Люськи.
«Точно убьет!» – вконец испугался Гошка.