– Во, и у меня такой же! – поднял брови завгар, – Только у меня новые неразношенные, жмут окаянные. Может, раненые ноги не хотят новую обувку. Ты-то моложе меня, тебе ловчее разносить. Давай, махнемся? А?
– А, че, Васильич, магарыч с тебя, да и махнемся.
Завгар страдальчески сморщился.
– Ну, налью как-нибудь. Согласен. Ну-к, дай-ка хоть глянуть, твои-то уже изрядно поношенные, не в дырах ли?
– Ты что, Васильич, неделю всего ношу! – живо сбросил с себя валенки Петрухин, оказавшись в добротных серых носках.
– Ну-ка, у окна гляну, – и, взяв валенки в обе руки, завгар пошел к окну, на ходу разглядывая их.
Петрухин весело болтал с мужиками, не обращая внимания не завгара. А тот от окна зашел в угол, где обувался Максим и, загородив его спиной протянул ему валенки.
– На-ка, обувай!
– Портянки бы новые сюда надо, да нет их, – Максим настороженно смотрел на завгара.
– Обувай, быстро! – прошипел тот.
Максим сбросил сапоги, сунул ноги в валенки и, встав, притопнул ими.
– По размеру? – поинтересовался завгар.
– Как тут были! – заулыбался Максим.
– Ну, и носи на здоровье!
Нагнулся завгар и взял за голенища его сапоги.
– Это на обмен, – сказал он и пошел к Петрухину.
Подойдя к нему, он высоко поднял сапоги и медленно опустил их перед ногами Петрухина.
– Михалыч, на-ка на обмен.
– Ты чего, Васильич? – весело хохотнул начальник участка, – Это ж выбросить надо.
– А делай с ними, что хочешь! – и завгар повернулся к выходу.
– Стой, Васильич, стой! – уже всерьез забеспокоился Петрухин, – Давай-ка мои валенки назад, не буду я с тобой меняться.
– И я с тобой не буду, просто содрал с тебя чужую обувку и отдал ее хозяину. И еще два раза сдеру, пока не сообразишь, что рабочим положена спецодежда.
– Ты чего, Васильтич, это ж мои, кровные валенки! – уже растерянно лепетал Петрухин.
Завгар, не слушая его, вышел из нарядной.
– Ну, и обул тебя Васильич! – хохотали мужики над Петрухиным, – Во, дает! Это тебе не калмычек безропотных в кустах тискать.
– Вы че, ребята? Да разве я?
– Во-во! Походи-ка в этом рванье – узнаешь, как людям живется.
– Дежурка подошла! – крикнул кто-то, и народ валом повалил на улицу.
– Да как же я, мне ж в лесосеку, а там снега по колено! – страдальчески и брезгливо поднял он сапог повыше, разглядывая его.
Нарядная опустела. Петрухин попыхтел-попыхтел и, отплевываясь, натянул на себя рваные сапоги. Выглянув на улицу, он повертел головой по сторонам: рабочие разъехались по лесоучасткам. Двор был пуст. Он юркнул за здание нарядной и задворками, утопая в рыхлом снегу, попер через кусты в сторону своего дома – переобуваться.
– Морды калмыцкие, я вас одену, обую и накормлю! – бурчал он, продираясь сквозь кустарник, – Спецовку захотели!
На завгара, как ни странно, он не бросил ни одного бранного слова. Только дома, переобувшись в еще не поношенные валенки, прохаживаясь в них по комнате как на ходулях, он что-то мучительно раздумывал.
– Че мямлишь-то? Иди напрямую к парторгу! Укоротить надо этого старого пердуна! Видано ли дело, чтобы начальника при работягах позорить? Да еще из-за каких-то калмыков? Партийного специалиста так унизить!
Жена Петрухина ходила за ним следом и дергала его за рукав, краснела от злости.
– Не пойдешь ты, пойду я! – заявила она, трясяь губами, – Мямля ты, мямля, когда ты мужиком-то будешь! Теперь от баб мне прохода не будет – засмеют, засплетничают! – засобиралась она, одеваясь.
– Сядь! – рявкнул Петрухин, – Тут стратегия, понимаешь, нужна и готовность души к обжалованию!
Баба покорно шмякнулась на табуретку и прикрыв рот платком, испуганно смотрела на разгневанного мужа. «Ну, наконец-то допекла, расшевелила, значит пойдет» – удовлетворенно думала она, в то же время сожалея, что не пошла сама. «Стал бы ты начальником, если б не я», – злорадствовала она, – вспоминая ворованные часы любовных утех с парторгом, – «Как же, ага, был бы до сих пор сучкорубом!» Да вот, подсмотрел кто-то, донеслось и до него, постылого, про их шуры-муры. Заподозрил благоверный и тогда, также неожиданно как и сейчас, рявкнул, залепил ей оплеуху.
Молчал, молчал, потом рявкнул:
– Стерва, я тебе покажу парторга!
Звон в ушах она помнит до сих пор от той оплеухи.
– Дома сиди и чтоб никуда! – заорал Петрухин и, накинув полушубок и шапку, он выскочил на улицу и неуклюже вышагивая в новых валенках, направился в контору леспромхоза.
Весь день по всему селу и в лесосеке только и было разговоров о том, как завгар разул начальника участка.
К середине дня в гараж пожаловал парторг. Заперевшись в конторе завгара, они долго беседовали, сначала тихо, потом все громче. Вислогрудая диспетчерша, она же секретарша, сидя за тонкой стенкой, с наслаждением слушала, как грызлись два партийца. Парторг гнул линию партии и правительства и защищал Петрухина – своего члена партии, пропойцу и обдиралу. Он тупо доказывал, что член партии стоит выше рядового гражданина, тем более спец. переселенца, какого-то калмыка. Васильич же на чем свет стоит костерил Петрухина и его, парторга, с его гнилыми мотивами и разошелся до того, что шибанул пинком дверь кабинета и выгнал вон парторга, пригрозив: