Три дня с раннего утра до позднего вечера Максиму пришлось работать на погрузчике. Только на четвертый день с другой лесосеки привезли сменного машиниста погрузчика и Максим пересел снова на свой лесовоз. Аресты и допросы рабочих по случаю аварии штабеля с каждым днем набирали все большую силу. Энкэвэдэшники никак не могли докопаться до истины. А сверху давил приказ: – во что бы то ни стало – разыскать злоумышленников! Работая на погрузчике, от приезжающей шоферни Максим не раз слышал: – Интересуются тобой не раз уж спрашивали. Обойдутся! – невесело усмехался он. Не миновал «разговора» в воронке и грек – Митька Харачиди, принесший весть о покушении на Пантюху. Два дня его не было на работе. А когда явился – все ахнули, – Глаз подбитый, с разбитыми губами. А главное – неразговорчив и все держится за поясницу. От вопросов отмахивался: – Да напился, подрался! Че пристали? При встрече с Максимом шепнул: – если возьмут – не сопротивляйся – главное. Иначе до полусмерти запинают. В Орешном просеют кого хотят, скоро по лесосекам поедут. Пересев на свою машину, Максим ревниво обошел ее, попинал запасное колесо, оно оказалось пробитым и не отремонтированным, нашел еще кой-какие неполадки по мелочам и разозлился: – Вот так отдавать свою машину в чужие руки! Приеду в гараж, срочно колесо в ремонт отдать надо. После первой ходки он отвез колесо в гараж, после второй – забрал. И все удачно, ни на кого не попался. Только на плотбище и в гараже слышал вопросы: – Не встречали тебя еще? Ищут, спрашивают. Обойдутся, – односложно отвечал он. А в сознании стучали тревожные молотки: – Он никак не хотел смерти парторга, и даже его травмы. Ведь характеристику о нем – должен был писать он – парторг. И какие есть пометки и замечания в блокноте у Пантюхи против фамилии Максима – наверняка уже знали энкэвэдэшники. Ведь они давно с парторгом были на ножах. Максим понимал давящую силу «сверху», от которой не мог уклонится парторг. Но ведь должны же ведь быть и чисто человеческие качества у каждого? Много он знал партийцев, все были разные: – были лучше, просто терпимые, были конечно и еще слепее, чем Пантюха. А взять хотя бы завгара? Тоже партиец, но разве сравнишь его с Пантюхой? Вот умри сейчас он, и кто знает как обернется дело с Максимом. Какие записи имеются против него и ему подобных. То что, не миновать ему допросов с пристрастием Максим понимал и ждал «гостей» в любую минуту. Если будет новый парторг, он ни за что не даст хорошую характеристику. И надо же было Пантюхе угораздить под штабель? Неужели и вправду кто сотворил это? Все могло быть. Народ-то тут разный. А если умрет? Отношения уже вроде стали налаживаться. Детей обещал в школу пристроить, помочь с одеждой. Запрос по моим обещал подать, после письма – треугольника. Эх, как пошло все не так, так оно и тянется! Ненавистного человека жалеть приходится! Хорошо зная дорогу, он ходко гнал лесовоз, стараясь пораньше сегодня приехать домой. Целых четыре дня не был он дома и беспокоился, как там пацаны и старик? Хотя денег он им оставил. Но гнетущее чувство не покидало его. Подъезжая к очередному повороту, свет фар выхватил кусок косогора с мелким кустарником, по которому катилось что-то непонятное. Сбавив ход, Максим пристально вглядывался, в движущийся предмет, который то вставал, то падал. Зверь или человек? Вроде человек. Пока Максим легко притормаживал, то окончательно убедился – человек. Тот торопился к дороге, махал руками, падал вставал почти по пояс проваливаясь в снег. Наконец он вывалился на дорогу и Максим ясно увидел, обросшего человека в рваной фуфайке и штанах. В руках у него было ружье и он взялся махать им, что-то хрипло выкрикивая. Максим никак не мог остановить машину, не доехав до него, так как ее несло по наезженной дороге. Высунувшись из кабины Максим прокричал ему: – сойди с дороги, а то Задавлю! Мужик на заднице отработал до обочины, пытаясь встать. Не получалось. Ружье он положил на обледенелую глыбу снега, и ухватившись за нее поднялся, глухо кашляя и хватаясь за грудь. Наконец лесовоз остановился и выпрыгнув из кабины он подошел к мужику. Почитай месяца два в тайге блукал, оморозился, отощал, – бормотал мужик. Подвези родимый, сделай милость, – чернел он обмороженным лицом. Кипяточка бы, да хлебца крошечку. В мозгах туманится от голодухи. Давай в кабину! И Максим взяв ружье, помог ему залезть на подножку. Достав из бардачка непочатую четвертушку водки, он половину вылил ее в помятую алюминневую кружку и протянул мужику: – Пей! Тот дрожащими руками с почернелыми ногтями, взял ее и чмокая пил. Хлеба только вот кусочек есть. Смотри, не торопись жуй, если долго не ел, и Максим открыв капот машины, достал оттуда помятую армейскую фляжку. Чай калмыцкий, не побрезгуешь? Горячий, на двигателе грею. Что ты, что ты давай! И взяв фляжку в обе руки, он сначала грел их, потом налил в кружку чая и стал пить, отламывая маленькие кусочки хлеба. Ну, ладно, я буду ехать, а ты потихоньку ешь, пей. Хорошо? Ой, дай бог тебе здоровья! – прослезился мужик. Три машины пропустил, сил не было идти. Если бы к твоей не пробился – все. Каюк! Спички да патроны оплошавши – намочил и пошла невезуха. Насилу выдрался из тайги. Закружило, заблукало, понять не могу до сих пор куда вышел. Это какой леспромхоз, Колбинский? Нет, дружище, Баджейский леспромхоз, к Орешному едем, с десяток километров осталось. К Орешному? А с какой стороны? Со стороны Кедрового лога. Не обманываешь? А зачем с заплутавшим человеком шутить? – Серьезно глянул на мужика Максим. Тот надолго замолчал, что-то соображая. Потом медленно заговорил: – Не поверишь, верст двести крюк дал, чтобы от Кирзы сюда придти. А если всякими зигзагами, то и больше. Пошел ведь в сторону Белогорья поохотничать денька на три-четыре. Вот и поохотничал: – Ничего не добыл и еще чуть не сгиб. Как компас потерял, пошло-поехало. Перво наперво под наледь провалился, вымок до нитки. Костер с горем пополам зажег одной спичкой. А когда второй раз провалился, обсушиться негде уже было. Все отсырело и спички и порох. Почти неделю в медвежьей берлоге обретался, под вывороченным корнем. Что бросил медведь свое жилище. А потом на скит староверов наткнулся. Ну, думаю, спичками или харчем разживусь у них. Не достучался. Хотел через забор перелезть, тоже не получилось. Токо к забору подходить, а он трехметровой высоты из стоймя вкопанных бревен, одно к одному без щелей, в пазах, – тут тебе рысь на заборе. Пфык! Зашипит, оскалится, готова на загривок прыгнуть. Патроны бы не отсыревши были бы, ей-бо, стрельнул бы. А так походил, да и на попятную. Рыси то с одной стороны, то с другой, шипят, пфыкают, мяучат. Аж мороз по коже. Может этот скит бы и не увидел, если бы не пацаны на речке. Скит, пацаны? Пытливо загляделся на него Максим и резко тормознул. Мужик чуть не долбанулся лбом в стекло. Ты, паря рули, а то уедем к праотцам! – Испугался мужик. Ты, рассказывай, рассказывай! Выровнял машину на дороге Максим. Ну, иду я по руслу замерзшей реки, снегу на ней меньше, вижу невдалеке за поворотом люди какие-то. Присмотрелся – дети. Но нерусские по обличью. Одежки хотя на них русские домотканые. Стал гадать, кто ж они? Алтайцы, китайцы далеко. А среди них дальше и две бабы русские лицом белые, ну как наши бабы. Из другой проруби рыбешку выбирают. Ну, думаю, слава те господи, к людям наконец вышел. Я и вышел из-за поворота. Как увидели они меня, похватали сколь могли рыбешки и на берег в ельник. Ребятишки что-то лопотят непонятное и тоже бегом в ельник. Ну, подошел я к прорубям, с десяток рыбешек подобрал брошенных, ел пока их с голодухи в сыромятку, думал может кто вернется. Не пришел никто. Пошел по их следам и пришел к скиту. К бугру прилепился, частоколом бревенчатым обнесен, ни входа ни выхода. Все снегами накрыто. Ельник кругом. А следы в забор упираются и все. А на заборе рыси. Поорал, походил, да и ушел от греха подальше. И понесло меня колесить по всей тайге. Ведь по солнцу и звездам путь могу угадывать, да не получалось. Скоко разов приходил на одно и тоже место. Недаром говорится: – наткнешься в тайге на скит, уведет тебя дорога в болото или в бурелом. И точно. Слышишь, как тебя зовут? – спросил мужика Максим. Трофим – невезучая душа, – допивал он чай прямо из горлышка фляжки. Трофим, а когда ты видел этих нерусских ребят, ну когда у скита был? Ну, может месяца полтора назад. Время и счет дней я потерял, но думается так. А те ребятишки схожи на таких как я? Нерусские вообщем, раскосые, чернявые лицом. Тут вот какое дело, Трофим. Когда высылали нас сюда, я был на фронте, а жену с детьми отправили куда-то в эти края. Потерялись мы и до сих пор не встретились. И вот ко мне случайно попала записка от жены. Она искала меня, шла по тайге с детьми и заболела. Когда очнулась, детей около нее не было, сама попала в какой-то скит. И про детей пишет, что могли попасть в скит, где-то далеко. Ты читать умеешь? Семилетку оканчивал, как же. Вот, почитай! Я тебе переноску налажу. Держи провод, ага, воткни вот сюда. В кабине стало светло. Максим отдал ему письмо – треугольник и время от времени поглядывал на читавшего Трофима. Тот шевелил губами, снова перечитывал. Потом сложил письмо опять в треугольник и отдал Максиму. Да, закачал он головой. Задача! Ты думаешь, это твои дети? Думаю, да! Задача! – опять повторил Трофим. Если это даже и твои дети, взять их оттуда будет непросто. Почему? – вытянулся лицом Максим. Во-первых, найти скит – маета! Во – вторых: – если уж кто попал к староверам – не отдадут. В свою веру окрестят! Да, ты что? Я тебе говорю! Только выкрасть детей у них можно, а так не отдадут. А выкрадешь, на самолет сразу не сядешь? Догонят, отберут. Зимой никак нельзя туда, следы выдадут. Да и морозно, опасно. Летом еще куда ни шло и за ягодками детки пойдут, и за грибами. Ну, а ты-то Трофим знаешь ведь хотя бы примерно то место? Примерно знаю и то могу заблукать. Видишь что приключилось со мной. Ну, отдохнешь десяток дней, станем на лыжи и туда? А? Максим с надеждой воззрился на него. Что ты, что ты? – замахал Трофим руками. Упаси Бог! Тут за месяц не отдышаться, не обогреться! А так судя по письму – твои могут быть ребятишки. Ты кто? Ткнул пальцем в Максима, который растерянно глядел на него. Ну, русский китаец, тунгус? А-а! Калмык я! – засмеялся Максим. Ну, те тоже вроде как калмычата. А по сколько им лет? Ну, такие уж большенькие. Лет по десять – двенадцать есть им. Издалека-то не очень определишь. Да им по двенадцать есть уже! Радостно заулыбался Максим. И одна вроде девочка, чуть меньше пацана. Че-то кричала все: – Киса, киса! Точно, это они, мои дети! Ты просто не расслышал. Дочка – Деля ее зовут, так зовет брата своего, сынка моего. Кирсан его зовут! А она «р» не выговаривает. Вот и получается похожее на Кису. Жена писала мне, когда я еще на фронте был, что Деля Кирсана зовет – Киса. А я думал она рысь кисой звала, это потом уж подумал как они убежали и я на заборе увидел рысей. Нет, сынка моего звала! Спасибо тебе! И Максим сграбастал Трофима и стал тискать его. Тихо, тихо! Рули давай, а то нырнем в снег! – отбивался Трофим. Все, жить можно! Я найду их! Радостно скалился Максим. По его щекам текли слезы. Вот сколько километров этот скит от Орешного? Как лучше туда добраться? Задавал Максим вопросы. Вот карту бы района достать, я бы тебе все растолковал. Хотя там район уже не Манский. Но карта, сам знаешь, дело почти секретное. Хотя кто хорошо район и тайгу знает и без карты можно обойтись. А летом бы и я тебе показал. Но до лета еще дожить надо. А километров, говоришь, сколько? Да с сотню наберется. Это ж, в верховьях Манны к Белогорью ближе. Ручей там из-под бугра вытекает, такой бурный. Ну, а щас морозами его задавило поди, да снегами накрыло и не узнаешь. Тогда-то снега не так еще много было и то я обмишурился на местности. Вот недалеко от ручья и скит прилепился к бугру в ельнике. Ну, бугор-то дальше пошел косогором к Лысой горе. Гора такая, наверху ее ничего не растет. Правильно в письме писано. Я эту гору и раньше видывал издалека, но так близко как на этот раз не подходил. И на скит не натыкался, и стало быть и не блукал. А заблукавши – страшно себя чувствовать. Мозги начинают работать как попало. А щас зима, снегами все скрыто, примет никаких. Одним словом – снежное царство – гиблое. Оно и раньше, в ту сторону далеко я не забирался. Кедрача мало, места топкое в низинах, скудные. Испокон известно меж бывалых охотников, – увидел Лысую гору – повертай назад, прибытка не будет. Ну, а меня вишь, занесло туда. Ну, ладно, спасибо тебе, что рассказал, хоть какая-то надежда теперь есть. Поехали побыстрей, а то уже поздно, и мне кажется, сзади лесовоз нас нагоняет. Вон за горкой и Орешное уже. Орешное? – как же это я такой крюк сделал? – все изумлялся Трофим. Стали подъезжать к плотбищу. Слышь, Трофим, сейчас я быстренько разгружусь и тебя к себе на ночевку отведу. Хлеба корка, да чай найдется. Отогреешься, отоспишься. Дядя мой тебя подлечит. Меня-то могут заграбастать, не удивляйся. Не бандит я. И Максим коротенько рассказал о последней новости в селе. Да, брат, – как бы нам в голоде-холоде не заночевать, – протянул Максим внимательно вглядываясь вперед. Там, у дежурной будки на плотбище стоял воронок НКВД и в сторонке газик-бобик. Мела небольшая поземка, и по заметенным следам у их колес, было понятно, что машины стоят здесь довольно долго. Может мне выйти? Забеспокоился Трофим. Поздно. Вон, уже слуги народа к нам. Максим ехал медленно. Им навстречу шли двое в полушубках, загораживаясь от света фар руками и отворачиваясь от ветра. Один из них вышел на середину дороги и замахал руками. Максим остановил лесовоз. Оба полушубка запрыгнули на подножки кабины с обеих сторон. Максим открыл стекло. Как фамилия? – Дыхнул на него водочным перегаром полушубок. Цынгиляев Мукубен Кирсанович! Ага, значит имя и отчество есть? – съехидничал полушубок. А это кто? – небрежно ткнул он меховой рукавицей в сторону Трофима. Человек хороший, по дороге подобрал. Сейчас выясним, – и он спрыгнув с подножки обошел машину спереди. Что-то сказал своему напарнику и тот открыл дверцу кабины. Вылазь! – приказал он Трофиму. Да, зачем? Вылазь, мать твою! И полушубок спрыгнув с подножки, ухватил Трофима за рукав фуфайки и дернул на себя. Рукав затрещал. Трофим начал вываливаться из кабины, таща за собой тощую котомку и ружье. Да, вы че мужики? – только и успел сказать Трофим, и вывалился на снег. Вставай, и вон туда! Тащил его полушубок к воронку. А тот, что спрашивал у Максима фамилию, заскочил в кабину и уселся рядом с ним. Так, где разгружаешься? – спросил он. А вон, у погрузчика! Давай, давай туда! Максим поехал. А что случилось? Спросил он. Узнаешь! – коротко бросил полушубок, хлебнув чего-то из плоской фляжки. Трофейная? Поинтересовался Максим. Угу, – забулькал снова тот. Потянуло водкой. Все? Здесь разгружаются? Здесь. Выходи! Мотнул головой полушубок. Все, со мной пойдешь! Куда? Не понял Максим. В муда! – рявкнул полушубок, потрясая пистолетом. Мне разгрузить надо лесовоз, иначе не зачтут ходку! В свою очередь заорал Максим. Без тебя обойдутся! – и рукояткой пистолета он двинул Максима в скулу. Ну, ты брось! Коротко крутанул рукой Максим и пистолет гулко брякнулся по педалям к нему под ноги. Полушубок растерянно уставился на Максима. Не сори оружием, разиня! – открыл дверцу Максим и вышел из кабины. Полушубок лихорадочно шарил по полу, поднимая пистолет и выскочил из кабины с другой стороны, суматошно озираясь по сторонам, выискивая Максима. Да, здесь я! Отозвался Максим, прикладывая комок снега к скуле. Узнать все-таки можно, за что ко мне такой почет? Иди, узнаешь! Слушай, убери ради бога пистолет, а то в снег его закину! Я тебе закину! Иди, морда, пока по ногам не стрельнул за попытку к бегству! Откуда вас, таких берут? – укоризненно качнул головой Максим и демонстративно засунув руки в карманы фуфайки пошел к воронку. Максим, кто стойки будет выбивать и троса цеплять! Быстрей разгружаться надо! Смотри, лесовозы сзади подваливают! Высунулся из кабины машинист разгрузочного трактора. А он! – криво усмехнулся Максим на сопровождавшего его полушубка. Е-мое, Максима арестовали! Крикнул помощники спрыгнул с трактора кинулся искать мастера. Ну, едрена вошь! Ругнулся машинист и тоже куда-то побежал. А груженные лесовозы один за другим все подкатывали на плотбище. Это была последняя ходка лесовозов в лесосеку сегодняшнего дня. Как правило, в кабине каждого лесовоза сидело еще двое рабочих, запоздавших на работе, все спешили домой. А тут на тебе! Разнеслась весть: – разгрузчик стоит, арестовали шофера и его пассажира первой машины. Да, что это такое? Кого арестовали? Да, Цынгиляева. Вот суки! А где он? Да в воронок его увели! А ну, братва! Пошли, разберемся! Отыграются ведь на калмыке, а он ни сном ни духом ни в чем не виноват. На наших глазах безвылазно пахал в лесосеке эти дни. Причина-то есть, за Пантюху хотят отыграться! Если будем мямлить и отыграются! А в следующий раз любой из нас может ни за что попасть. Им галочку о выполнении задания надо поставить. Сколько терпеть такое? Так братцы дело не пойдет. Разгрузиться бы быстрей, да по домам. Не дают сволочи! А раз не дают, давайте и их проучим. Мишка! Давай, вплотную подъезжай ко мне, а я к самому воронку подъеду, запру его. Пусть кукуют с нами до утра! – крикнул рыжий Афонька. Задние лесовозы тоже подъезжали вплотную друг к другу. Длинная вереница лесовозов наглухо заперла воронок и бобик-газик. Шофера и рабочие ехавшие с ними столпились у воронка. Подошли и рабочие плотбища. Заметив что-то неладное выглянувший шофер воронка, юркнул в кабину обратно и встревожено затарабанил в стекло между кабиной и утробой воронка. Тотчас распахнулась дверь, и в проеме появился краснорожий полушубок с пистолетом в руке. Это чего тут? – заорал он и осекся. Солидная толпа людей с топорами и монтировками разноголосо шумела: – А, ну выпускай шофера, разгружаться надо! Лес стране давать надо! Соцсоревнование срываешь! Дармоеды блядские! Мужик нырнул обратно в воронок. Через несколько секунд он появился уже вместе с лейтенантом. В чем дело, товарищи? – весело крикнул в толпу лейтенант. А в том, что работу срываешь! План выполнять не даешь! А у меня восемь ребятишек, кормить их надо! – возвышаясь над всеми подходил к воронку двухметровый гигант – Ленька, размахивая пудовой ручищей. Именно на эту ручищу заворожено и смотрел лейтенант. Работайте, товарищи, вам никто не мешает! Еще весело, но уже с некоторой растерянностью ответил лейтенант. А как работать? Ты водилу первой машины загреб, а ее разгружать некому. Всех затормозила. А вы помогите ему, сами разгрузите и пойдет работа! – Что ж вы не можете помочь товарищу? Ты зубы не заговаривай, за что взял калмыка? Он все эти дни и ночи безвылазно работал в лесосеке. А ну, выпускай его! Не сметь так разговаривать! – завизжал лейтенант. Перестреляю! Стрелялка слабовата у тебя, голубок! Мы все тут фронтовики бывшие, для нас твой пистолет – чихня! И несколько рук потянулись к лейтенанту. Стой! Стой! Товарищи! Не превышайте! Ребята, не прикасайтесь к нему, опрокидываем воронок! И толпа навалившись на одну сторону машины стала ее раскачивать. Стойте, товарищи! Что вам конкретно нужно? Выпускай Цынгиляева! Лейтенант открыл шире дверь: – Баранов, освободи Цынгиляева! Внутри происходило какое-то замешательство. Наконец, в проеме двери появился растерянный Максим. Правый глаз был заплывший, руки в наручниках. Наиздевались уже гады! Зашумели в толпе. Увидев промашку сослуживцев лейтенант зашипел: – Баранов, наручники сними! Да ключ выронил, свет плохой, – шарил по полу Баранов. Отдайте шапку человеку! Мороз на улице! Разыскали шапку, и ее скомканную никак не могли надеть на голову Максима. Наконец сняли наручники и Максим будто протискиваясь между охранниками, увлек их за собой. Все трое свалились вниз под ноги толпы. Лейтенант еле удержался на лесенке, буквально повиснув на двери. Толпа отшатнулась по сторонам. Максим и краснорожий полушубок поднялись быстро, а третий обхватив голову руками верещал: – Не бейте товарищи! Вставай козел трусливый, никто тебя не трогает! Баранов встать и в машину! Лежавший оказался совсем молодым солдатом. Эх, лейтенант! – никудышное у тебя войско! Смеялись в толпе. А краснорожий полушубок охлопывал себя по карманам и наклоняясь высматривал что-то в снегу. Что там еще? Сгорая от позора, – заорал лейтенант. Да, пистолет! Ты Ханякин у меня пойдешь под суд! – Да, вот разиня, твоя железка, пнул в снег ногой Максим и сплюнул кровью. Тот судорожно схватил вместе со снегом пистолет и полез в воронок. Лейтенант заскочил туда сам и захлопнул дверь. Ну, как ты Максим? Сильно били? Неслось отовсюду. Да сносно, можно было бы еще! – скалился он, прикладывая к лицу снег. Ну, давай по машинам! Полночь уже! Разгружать быстрей надо! Стоп, ребята! А где Трофим? Какой Трофим? Да со мной ехал! Его первым загребли! Трофим кирзинский! Там остался? Да его на ремни распустят, коль меня не удалось увезти. А ну, выпущай Трофима! – забарабанили десятками рук по воронку. Тотчас выглянул лейтенант. В чем дело, товарищи? Освобождай Трофима! Какого Трофима? Не придуривайся! Мать твою! И кто-то обухом топора долбанул по мощному железу кузова воронка. Сыпанули искры. Выпускай по доброму! Да, мы ж хотели его в Кирзу подвезти! – залебезил лейтенант. Выпускай, сам доберется! – орали в толпе. Ханякин, Баранов, давайте этого, ну таежника на улицу! И лейтенант скрылся за дверью. Чего там тянут? Выпускай Трофима! Закричали опять. На ноги не могут его поставить, – сосредоточенно держа комок снега у глаза, – ответил Максим. Гады, печенки поотшибали человеку! Наконец, дверь открылась. Высунулись сначала болтающееся ноги и брякнулись на лесенку, потом усадили на пол воронка и Трофима, поддерживая его за плечи фуфайки. Его голова бессильно болталась. Охранники подталкивали его вперед, – ну давай, выходи! Трофим что-то мычал. До полусмерти избили гады! По обросшему лицу Трофима нельзя было угадать его состояние. Давай, ребята в мою машину его, взялся с одной стороны за него Максим. Кто-то взялся с другой. У, изверги, замордовали человека! Предупреждаю, товарищи, что за самовольное освобождение преступников, вы понесете наказание! – высунулся вновь лейтенант. А ну, закройся и сиди там! – заревели в толпе. Покачаем их братцы на прощание! – И толпа улюлюкая и свистя вновь стала раскачивать воронок. Стой! Отставить! Вдруг, послышался зычный голос участкового. Вы, что мать вашу делаете? А сейчас костер еще разведем и зажарим! – веселились в толпе. Из-за чего галдеж? Наперебой стали рассказывать. Отпустили? Ну, и чего еще надо! Марш по машинам! Или хотите, чтобы завтра роту солдат сюда прислали? Марш по машинам, разъехаться! Освободить проезд воронку! Толпа нехотя расходилась. А Гошка взбеленясь, крыл всех матом и вращая вылупленными глазами со значением тыкал пальцем себе в лоб и крутил у виска. Поняли, поняли, Георгий Иванович. Хорошо, что вовремя подъехал, а то начудили мы бы тут. Э-э, служба, а ну-ка впусти участкового! Стучал в дверь кулаком Гошка. Да, я, Чиков! Дверь чуть приоткрылась. Гошка рванул ее на себя, и чуть не вышвырнул на снег, охранника державшегося за ручку. А ну-ка, пусти оттиснул он его с прохода и захлопнул за собой дверь. Что там началось! Хотя и глухо доносились звуки из воронка, но было слышна несусветная ругань и топот ног. Воронок раскачивался. Потом дверь чуть приоткрылась, ее быстро захлопнули. А потом она резко открылась и вместе с ней вылетел в снег красномордый полушубок, а в проеме двери стоял раскорячившись Гошка и остервенело орал: – Я тебе выродок одену наручники! Научись сначала различать погоны! Я капитан милиции! Ишь ты, сопля, наручники захотел мне одеть! В воронке было что-то непонятное: кто-то сидел на полу, кто-то сидел уткнувшись в угол. Гошка грузно спрыгнул на снег, и дрожащими руками ощупывал свою кобуру с пистолетом. Закиньте этого в воронок! Приказал он стоящим мужикам. И когда те подняли и закинули в утробу воронка корчившегося красномордого полушубка, Гошка аккуратно закрывая дверь рявкнул вовнутрь. И чтоб духу больше не было вашего на моем участке! Все, концерт закончен! – вытирал он руки снегом и пошел к разгрузочной площадке. А мужики расходясь радостно переговаривались: – Поддал им Георгий Иванович! Да он-то еще хоть куды! По дракам сызмальства еще помню, хоть нос в крови, а все равно даст сдачи обидчику. Завтра хуже не будет? А Гошка наш мужик, хоть и в мусорах. Сегодня он защитил нас, завтра мы должны не дать его в обиду. Вот то-то и оно! Когда вместе тогда всегда можно одолеть любую напасть. Но завтра я думаю, нагонят сюда воронков. Выдюжим, если будем вместе, – расходились мужики. Вишь, плохо то, что по одиночке ловят сволочи! Как волки. Че сделаешь, коль порода такая? И многие пошли через реку домой, мимо злополучного штабеля.