Поначалу невиданным явлением для сторожилов леспромхоза была – девчонка – трактористка Катька Григорьева. Симпатичная, хрупкая на вид, с толстой золотистой, кудрявой косой, она сводила с ума местных парней. Но занозистая по характеру, она больше чем один вечер ни с кем не гуляла. Парни отлетали от нее, как горох от стенки. Постепенно парни привыкли к ее недосягаемости. Так и ходила она не целованная среди парней на равных с каждым. И надо же! – Грязь сплетен не пачкала ее. С первых же дней войны, она с очередной партией парней уехала на курсы трактористов. Девчонку не принимали из-за тяжести профессии, но неоднократное обращение в район партии, возымело свое действие. Оказавшись на курсах среди мужиков и парней, она проявила недюжинные способности по освоении профессии. Парни молодыми жеребчиками табунились вокруг нее, зубоскалили, мужики похотливо норовили ненароком облапать. Девка хищно оскалившись, выхватывала из кармана комбинезона гаечный ключ и без разбору хряскала мужиков по сопаткам. Кто с синяком под глазом, кто с опухшим носом, стыдливо переговаривались на обеде в столовой, где за отдельным столиком весело уплетала гуляш за обе щеки, виновница синяков и оплеух. Катька? – весело интересовались любопытные, встречая за столом пришельца со вздувшейся щекой с царапиной. Зверь – девка! – весело констатировал новичок. Не-е, на нее лучше не тратить время! Пинается, кусается как собака. Соблюдает себе стало быть девка! – аппетитно обсасывал косточку инструктор. Не для вас стало быть ягода – малина! А вообщем-то она девка – ничего! Зауважали ее в группе. Курсы окончены. Она лихо водила трактор по самым сложным маршрутам на экзамене по вождению. Капитан, присутствовавший на экзамене тут же набирал группу на краткосрочные курсы водителей танков. Ее бы первую взял, да нет разнарядки на женщин! – досадливо разводил он руками. Все-таки упросила, уговорила. Уехала на Урал в спец.школу танкистов. Не приняли, замахали руками: – Куда? Девчонку! Под трибунал за нее попасть? Возвратить в тыл, пусть работает дома, на тракторе! Вернулась домой, угрюмая, злая. А тут одна за одной – две похоронки на старших братьев. А их-то было семь и все на фронте. Стала еще угрюмее и злей. Из парней никто не омеливался подойти к ней. Обрядившись в комбинезон, сутками не сходила – с ЧТЗ – газо-генераторного трактора, возила лес, по непролазным раскисшим дорогам. По снежным заносам привозила из района горючее, муку. Спецпереселенцев из Камарчаги в леспромхоз. Да и чего она только не перевозила на своем ЧТЗ? За все годы войны и вплоть до пятидесятых годов, на грохочущем чудище. Только старожилы, да энциклопедии сохранили в своей памяти этот вид техники. Небольшой гусеничный трактор по обеим сторонам кабины имел почти двухметровые трубы – котлы, в диаметре до полуметра. Одна труба, собственно была печка, в которую засыпалась древесная чурочка, размером с поллитровую банку. Мешка два засыпалась этой чурочки и снизу она поджигалась и горячий дым шел по трубе к другому котлу – газогенератору. Очищенный дым, пройдя сложный путь в газогенераторе, шел к мотору. И все! Поехали! Конечно, необходимо было постоянно поддерживать хорошее пламя в котле – печке, следить за температурой. Если зимой кабину обогревали эти котлы, то летом на таком тракторе работать была каторга. Пекло. Но деваться было некуда, работали. Собственно, получался маленький паровоз. Только паровоз двигался от пара, а ЧТЗ и подобные ему собратья – от дыма. Точнее, дымо-газовоз. Если машины возят в запасе бензин, солярку, то такой трактор сзади был увешан проволочными корзинами с древесной чурочкой. Это было его горючее-топливо. Засыпали новую партию – поехали дальше. Кончилась чурочка – наруби помельче дров и вперед! Поэтому и возили трактористы всегда с собой топор и пилу. Леса вокруг полно. Сибирь. Тайга. Ну, а для производства чурочки были специальные места, куда подвозились бревна, и из них пилились кругляши – блины, которые потом кололи на чурочку. Все вручную. Бензопилы и электропилы появились позже в пятидесятые годы. Чурочки нужно было много, чтобы обеспечить топливом многочисленные ЧТЗ – деловито ползающих в лесосеках по вывозке леса. Славились эти неприхотливые трактора ЧТЗ – детище Челябинского тракторного завода, которые помогли выиграть войну, другой –то техники не было. Как и знаменитые автомобили – полуторки, которые навечно застыли на пьедесталах, наряду с танком Т-34. Это на них войска докатили до Берлина. Да, к концу войны, появились по ленд-лизу союзному договору американские студеббекеры – высокие грузовозы. Но куда им было – капризным машинам с нашими непролазными дорогами? С полуторками они не могли соперничать! И после войны, приказано было все студебеккеры почистить, помыть, покрасить, смазать и железнодорожными составами отправить во Владивосток. Для отправки назад в Америку. Разрушенная страна нуждалась в технике. Но надо было и выполнять договор с Америкой. Выполняли. Почищенные, обновленные машины, покатили на Восток. А американцы, воскликнув: – О кей! Подогнали плавучие прессы и все возвращенные студебеккеры спрессовали в метталом и отвезли домой на переплавку. Странно? Можно сказать – подло. Как и тянули с открытием второго фронта во время Великой Отечественной. Все выжидали: – кто же первый истечет кровью? Россия или Германия. И уже когда советские войска стали добивать врага в его логове – хватились, как бы не лишиться хорошего куска трофейного пирога. При дележке Германии. Только тогда открыли второй западный фронт. Странно? Очень даже! А советская страна медленно поднималась из разрухи с помощью старой техники – ЧТЗ, полуторок, Зисов. А чтобы обеспечить газогенераторные машины и трактора – топливом – чурочкой, содержался для этого большой штат рабочих. Чурочку пилили в основном женщины из спецпереселенцев: – калмычки, литовки, эстонки, полячки, украинки – бендеровки, финки. Все те, кто попал под железную метлу высылки из родных мест во время войны. Степень вины каждого при высылке, им никто не объяснял. Приказано – сделано. В морозы, снегопады, метели работать было невозможно, но работали. Был план – любой ценой! Даешь стране лес! Давали. Хорошо, если бригадир был человеком, то как-то можно было жить и работать. А ведь были и скоты, которые не позволяли ни у костра погреться, ни подложить под ноги хвойных веток. Тогда жизнь пильщиков и кольщиков чурочки была хуже скотской. Весеннее – летняя пора Сибири тоже свойственна и жарой, и проливными дождями. Но самое страшное – мошкара и комары, тысячами летавшая вокруг потных тел в жару. Отбиться от них не было никаких средств. Если в морозы девки и бабы закутывались в немыслимое тряпье, то в жару хотелось раздеться до нижнего белья. А какое оно у них было в те времена, можно было лишь догадываться. Отмахиваться от гнуса тоже не было никакой возможности. Обеими руками нужно было тянуть пилу или держать топор при колке чурочки. Рядом постоянно были разложены костры – дымокуры из сырых веток, от которых слезились глаза, болела голова, разрывал на части грудь – удушливый кашель. Пильщицы чурочки были обожжены солнцем, искусаны комарами и мошкарой. Оголенные части тела и лицо были сплошь в расчесанных ранах, долго не заживали. А тут еще бригадир не дающий ни минуты отдыха, точно надсмотрщик прохаживался невдалеке – гнилозубый Колька Сопатый. Он то и дело подходил к пильщицам и похотливо похлопывал их по спинам постоянно покрикивал: – Давай, давай девоньки, зарабатывай себе свободу! Те бабы, которые были замордованы до предела, им было уже все равно, что он с ними не выделывал, отводя в недалекие кусты. Им от него было какое-то послабление. А те, которые не соглашались на его разгульные игры в кустах, им жилось хуже некуда. Постоянные придирки, незасчитывание нормы, а главное – работа плохим инструментом. Инструмент выдавал бригадир, и люди пилили пилой с поломанными и затупленными зубьями! Более смелые девки и бабы не хотели мириться с таким издевательством, а более тихие выбивались из сил, глотая жгучие слезы, молчали. Пойдешь жаловаться – будет еще хуже. Часто инструмент просто пропадал, это расценивалось как хищение соцсобственности, а простои в работе – саботаж. Выдумки на издевательства у бывшего зека, в недавнем простого сучкоруба и неожиданно ставшего бригадиром, хватало на троих. Бригадиром он стал неожиданно и довольно просто. В знак благодарности и поощрения, за то, что вытащил старшего мастера из-под обрушевшегося дерева. Дерево он пордпилил сам, замаскировал подпил и ждал удобного случая, когда появится там кто – нибудь из начальства. Злополучная сосна росла почти вплотную к скале, из-под которой бил родник и звонким ручейком в бежал кусты. Сюда охотно приходили пить воду, все кому не лень, а особенно в обеденный перерыв. Обратная сторона скалы была обычным бугром полого спускающаяся в другую разлогу. Обойди скалу подальше, заверни на бугор и ты наверху этой скалы, и как на ладони видишь все работы ведущиеся в этой части лесосеки. Сосна, растущая у родника одиноко торчала у скалы, оставшись каким-то чудом не спиленная при валке леса в этой части. Осталась да и осталась. Мало ли осталось деревьев в неудобных местах? Так и останутся они до других времен, потому что полно леса в более удобных местах. А эта уже с полгода стоит подпиленная, на честном слове, возвышаясь над скалой –бугром метра на два-три. Ждет своего часа. Сопатый много раз примеривался к ней и сообразил. Верхушку сосны он привязал проволокой за сук лежащий прямо на бугре, и закидал травой и мхом. Заранее притащил сюда жердину с рогатулиной. Все было наготове. Сосна упасть с подпила не могла, наверху удерживала ее макушку проволока, от ветра она была защищена скалой. Здесь было даже красиво. Скала, родник, сосна, вокруг кусты. Рабочие иногда даже здесь отдыхали, обедали. Одно, что нарушало лесную красоту это то, что после обедов вокруг валялись обрывки газет, в ямках ручейка белыми червями плавали вермишелины. В один прекрасный день, пришедшие к роднику приятно удивились: Родник был обложен камешками, русло ручейка очищено, и из самого родника торчал желобок из жести, с которого еще веселей журчала вода. Теперь не надо было совать бутылку из-под молока в родник, взмучивая его, или чашку из-под вермишели. Подставляй, наберай воды, выплескивай в сторону. А главное, в сторонке имелось кострище обложенное камнями, где были сожжены все обрывки газет и мусор. Мусорница. Кто ж это порядок навел? Дивились рабочие. Дык, Колька – сучкоруб! Этот Сопатый? Гнилозубый? Ну, стало быть он. Вот тебе и Сопатый! Дивились бабы – пильщицы. По-хозяйски обустроил! Несмотри, что такой. Коньком всего этого благоустройства на кусте раскачивалась картонка с надписью углем: – Суки ручей не засоряйть! Перестарался Сопатый в своем рвении благоустройства. Табличку скоро сожгли с мусором, но какое-то действие она вызымела: меньше стали мусорить у родника. Его авторитет поднялся. Работая невдалеке по обрубке сучьев с хлыстов, Сопатый часто поглядывал на скалу, в сотый раз примеряясь, откуда незаметно пройти на скалу, чтобы прихлопнуть свою жертву. Собственно ему было все равно, кого он будет губить и спасать. Ему нужно было привлечь к себе внимание. Ему надо было показать себя в лучшем свете, а то все: – Сопатый, да гнилозубый, сучкоруб, бывший зек. И вот в жаркий июльский вечер, работа в лесосеке уже заканчивалась, к роднику томимый жаждой поднимался старший мастер – Гришка Калягин. Рабочие уже почти все столпились внизу плотбища, куда должна была придти за ними дежурная машина и привезти вторую смену. Ага, вот, он случай! – учащенно забилось сердце у Сопатого. В это время он находился далеко ото всех, не в поле зрения кого-нибудь. Спрятав в кустах топор, он прошел дальше, где по руслу набравшего силу ручья, росла Черемуха. Тяжелые грозди ее уже побурели, но она еще была не спелая. И выискивая более спелые ягоды Колька, просто наломал веток и усевшись у куста поедал черемуху прямо с косточками. Ягода была вяжущей, терпкой, язык еле ворочался во рту. Крутя головой по сторонам, он вдруг увидел мастера, и припал сразу к земле, хотя тот не мог его заметить из-за дальности расстояния и кустов. Не успею забежать на бугор! – Гришка напьется и уйдет! – расстроился Сопатый. Но на его радость, мастер не доходя метров двадцать до родника, вдруг сел на землю и стал разуваться. Ага, ногу натер портянкой или что-то попало в сапог. Переабуется и точно пойдет к роднику. Сопатый ползком отполз подальше и стремглав кинулся в обход к бугру. Здесь его уже видеть вообще не мог никто. Что есть силы, он кинулся вверх. И задыхаясь забежал на верх бугра – скалы. Среди высокого кустарника его видеть не могли, ни снизу, ни со сторон. Схватившись за куст, он осторожно подошел почти к краю скалы. Успею? Мелькнуло у него в мозгах. Гришка подходил к роднику. Лихорадочно трясясь руками, он распутал проволоку и выхватил из куста приготовленную жердину. От волнения сердце выскакивало из груди. А ну, как не выйдет, да разузнают об этом? А-а, была – не была! И схватившись опять за куст он снова глянул вниз. Мастер уже подошел к родничку, оглядывал плотбище, лежащее внизу, с толпой рабочих, чему-то засмеялся и сняв кепку стал шумно умываться, подставляя ладони под желобок. Пора! – решил Сопатый, – щас воду начнет пить! Схватив жердину покрепче, он рогатулину ее упер в ствол макушки сосны и стал медленно давить. Ствол сосны податливо стал отходить от обрыва и Сопатый еле успел удержать жердину в руках и отдернуть ее от быстро уходящей от него сосны. Сунув жердину на прежнее место, он схватился за куст и мельком увидел согнутую фигуру мастера, пившего воду, тут же скрывшегося под шумно упавшей сосной. Бля! Неужто насмерть накрыло? – Испугался Сопатый, пустившийся бежать обратным путем. Пробегая мимо черемухового куста, он схватил несколько веток, сломанных им же и прибежал к месту трагедии. Мастера нигде не было, родник не журчал, даже место было как-то неузнаваемо. Присмотревшись он увидел на земле распростертое тело мастера. Толстые сучки и густая хвоя скрывали всю ужасную картину случившегося. Бросив ветки черемухи на видное место, Сопатый затрясся от страха и тыча рукой в сосну, другую приложил ко рту и закричал: Э! Э-э-э! Му-жи-ки! Тут как раз подошла дежурка, с рабочими вечерней смены. Пока они высаживались, другие садились, докричаться до них было невозможно. По-мо-ги-те! Истошно орал он и даже кинулся бежать к ним, но потом одумался и пришел вновь к упавшей сосне. Внизу наконец, услышали его вопли и даже отъезжающая машина остановилась. Помогите! Еще сильней разнесся крик, и Сопатый увидел, как лавина людей кинулась бежать вверх, к нему. Выпрыгивали рабочие и из дежурки. Колька яростно обламывал густые ветки сосны, мешавшие добраться до поверженного мастера. Изодрав в клочья рубаху и исцарапав лицо и руки, он наконец добрался до него. Сбросив насыпавшуюся хвою с его лица, он увидел струйку крови из носа. Ноги были придавлены довольно сильно толстым сучком и как Колька не жилился, приподнять сук не удавалось. Входя в задуманную роль, он непрерывно кричал, призывая людей на помощь. Изредка он поглядывал в сторону бегущих, и они уже были недалеко, но звать на помощь продолжал. Че, орешь, чаво случилось? – Задыхаясь спросил первый прибежавший мужик. Во! Человека завалило! Продолжал поднимать Сопатый сосну. Мужики, скорей сосну поднимать надо! Кажись Гришку – мастера завалило? Подбежавшие мужики стали галдеть: – дык как жа, ведь стояла лесина! И Гришка видели – шел. Мать Вашу! Скорей человека спасать надо! А вы рассусоливаете! Краснея от натуги, крыл их матом Сопатый. Знамо дело, выручать надо Гришку! И толпа приподняла сосну и Гришка был вытащен на свободу. Живой главное, а че кровушкой умылся, ничаво отойдет! Давайка водичкой обрызнем его. Кто-то сунул Гришке, фляжку в рот и кадык его запрыгал. Пьет! Живой будет! Сопатый снял свою изодранную рубаху и намочив ее где-то в углублении разрушенного ручья, стал обтирать ею лицо и шею мастера. Гришка открыл глаза, устало выдохнул и попытавшись сесть, сморщился и заохал. Нога! Взвыл он. На багровом опухшем колене были кровоточящие ссадины и оно походило скорее на грязный большой мяч. Да, сустав, братцы дело серьезное, – произнес кто-то. Гришка, Гриша, где еще болит? – Допытывался дотошный мужиченка. Водки бы ему пару глотков, быстрей отойдет от беспамятства, – видя как Гришка опять стал безразличным ко всему. Голову-то задело маленько, кровь из носа вишь, была. Ты, впрямь как хирург – усмехались мужики. Хирург ни хирург, а в войну тысячи раненых и мертвых через мои руки прошли. Медбратом был, так что и с передовой раненых бывало волочил. Ишь, ты стало быть соображение есть, а мы думали ты просто Мизгирь и все! Давай, давай тащим его быстрей к машине, может у шофера водка есть. Сразу оживет, проверенное дело, и везите его в больницу прямиком. А ты че, подсобил бы? Да, я ж тут, в барак пойду. Слышь, Мизгирь дело прошлое, ты такой маленький безвредный, за что сюда попал? К нам на поселение? О, милые, сначала был штрафбат, потом зона, а уже потом сюда. Трибунал чудом оставил в живых, в штрафбат сначала сунули. И как не лез на передовой под пули, не ранило. Так и война закончилась – ни царапины. Ну, досиживал в зоне под Тайшетом, сюда очередь пришла. Так, легче, легче, тащите! Гришка стонал и скрипел зубами. Ну, а за что все-таки? Не унимались мужики. Да капитана хлопнул, к немцам перебегал, причем наповал. Раненных разведчиков отбивали, ну, значит мы свою подмогу из санитаров организовали. Послали и меня. Тащим значит, раненных, уже в нейтральной полосе были, ближе к нашим, смотрю в ложбинке к немцам кто-то ползет. А тут немчура огонь бешенный ведет, башки от земли не поднять. Подмогу всю и скосили, только двое раненных разведчиков осталось. Одного из них я тащу, очередью ему ноги прошило. В сознании он был, тычу ему: – Гляди, сдается наш перебежчик, из ложбинки высовывается, руки поднял, белой тряпкой машет. Там перестали стрелять. Он что-то кричал, выскочил из укрытия, побежал. Тут я его из трофейного автомата и положил. Капитаном сука, оказался. А тут стрельба снова началась, неразбериха. Да когда капитан бежал, то в одной руке была тряпка, в другой, планшет. Документы значит какие-то хотел передать. Тыкал все в планшетку. Ну, дотащил я раненого, доложил о происшествии. Послали туда новых разведчиков, чтобы этого перебежчика хоть и мертвого притащить, да и второго раненного доставить. Притащили, значит. Только оба мертвые, доставленные оказались. Капитан чистенький оказался. Ни планшетки, ни документов своих, ни белой тряпки. Все утащили немцы. Заодно и пристрелили и раненного бойца. Ну, меня значит особый отдел и стал раскручивать. Че, да как, да почему? Свидетелей нет. Как? А этот, которого ты тащил? А в госпиталь куда-то сразу увезли и вроде когда его допрашивали сказал: – в беспамятстве был, ничего не видел, не помню. Ну, и сука! Лучше бы ты и его пристрелил! Нельзя, раненый он был. Вот как и сейчас Григорий Павлович. Че с него возмешь? – раненый человек. Че-то помнит, че-то нет. Его крестный теперь – Колька, – ткнул он в Сопатого. А как с ним обойдутся, пока никому неведомо. Ты это о чем? Да об том милый, об том. Сосна-то милый подпилена заранее была. Вот и ухнула на человека. Да подпил старый, потемнелый уже, я тоже смотрел! Встрял другой мужик. Как у нас бывает, пилили, да не допилили, обед привезли. А потом или забыли, или на другое место вальщиков послали. Вот и стояла до сих пор лесина. Ты, падла, брось под меня копать! Ощерился Сопатый на Мизгиря. Если бы я черемуху не жрал в той ложбинке, лежал бы мастер до сих пор там. Во, гля! И Колька высунул коричневый в черемуховом налете язык. Да, не Колька, каюк бы Гришке! Загалдели мужики. Тем более сегодня нас на соседнюю делянку направляли. А там другой ручей, к этому роднику и не поднялись бы. Так, так, осторожней кладите на пол! Неизвестно че там у него со спиной? Гришка открыл глаза. Кто меня вытащил? – слабо спросил он. Да, вот если бы не Колька Сопатый, кто знает Гриша, сколько бы тебе лежать под сосной. Слава богу, оклемался. Магарыч с тебя Гриша, сват али даже брат тебе Колька теперь. Спасибо, слабо улыбнулся мастер и снова закрыл глаза. В больницу, в больницу его сразу! Напутствовал отъезжающих бригадир вечерней смены. А Колька с Мизгирем еще долго о чем-то разговаривали. Рабочие разошлись по своим местам и скоро привычно завизжали пилы, зарокотали трактора. Через неделю новый мастер назначил бригадиром участка пильщиц чурочки – Кольку Сопатого. Удивились все, больше всех – сам Колька. Вот и прохаживался он теперь среди работающих пильщиц, помахивая веточкой, отгоняя комаров, похлопывая по своим плечам. Щурясь от постоянного дыма курившихся костров, с прилипшим к губе окурком «Беломор – канала. Махорочные самокрутки он теперь не курил. А че ему «Беломор» – то не курить, да водку не жрать? Каждая пильщица отвалит ему пол – сотни в получку да еще и в кустах их помнет. И им хорошо – норму поставит и ему неплохо. А кто честным хочет быть впроголодь у него работают, рассуждали сучкорубы. А Колька гоголем ходил между пильщиц, намечая себе очередную жертву. Почти все клеилось у него, и на вид он стал справней и сытней, и одежда стала приличная. Споткнулся он в своих домоганиях на паре пильщиц – литовке Альбине и калмычке Байсе. Если литовка была высокой и сильной, то калмычка была хрупкая и маленькая. Вот в такой паре они и пилили бревна на чурочки. Сильная и слабая. К чести Альбины, она всячески опекала Байсу. Тянула и толкала пилу, чтобы помочь ей. Распиленные «блины» колола топором сама. Сопатый первоначально долго издалека наблюдал за ними. Потом стал подходить все ближе и ближе. Стал заигрывать, хамить. Девки молча пилили, поглядывая друг на друга. Потом стал похлопывать Альбину по оголенным в жару плечам. Та терпела. Но когда он сунул руку из-за ее спины к ней на грудь и хихикая стал мять ее, тут произошло нечто неожиданное. БАйса стыдливо опустила глаза и как-то не заметила, как Альбина резко двинула локтем Сопатого в живот, и тот опрокинулся на спину. Скорчившись он катался по земле, засыпанной опилками, стонал и охал. Альбина как ни в чем не бывало тянула пилу и приказала по-калмыцки зажмурившейся и скорчившейся напарнице: – Пили, все сэн, сэн! (хорошо, хорошо!). Лабас, лабас! (Добро, добро!) – закивала калмычка, отвечая по-литовски. Ну, сучки, сдохнете у меня с голода! Брак ваша работа, не приму больше ни одной чурочки! Больше он к ним не подходил, выдал тупую пилу и изредка поглядывал на них издалека. Как же они будут пилить? Альбина сама точила и разводила пилу. А «бракованную», чурочку как определил Сопатый, увезла на другой участок трактористка – Катька и он теперь гадал: Как же подать наряд на них, и что может вытворить Катька? С ней связываться он не хотел. А тут еще эта лошадь – Альбина. Калмычку надо обработать. А как? И вот он подкараулил, когда Альбина рубила чурочку, а БАйса довольно далеко ушла в кусты и оглядываясь захотел присесть. Тут ее и накрыл сзади Сопатый, заткнув рот потной рукой, а потом ее же платком, сдернув с головы. БАйса сжалась в комок, с ужасом взирая на гнилозубого врага своего, который сопя пытался снять с нее брезентовые штаны. Снимай! – хрипел он и яростно дергал ее за пояс, сплетенный из крепкой веревки, завязанный на хитроумный узел. Одной ручищей он держал за спиной ее заломленные маленькие руки, другой дергал за пояс, изредка бухая кулачищем по ее животу. БАйса юлой вертелась под ним, мотая головой и наконец, вырвав руки вцепилась ему в волосы. Она задыхалась, выбиваясь из сил, корчилась от боли в животе. Сука, убью! Развяжи узел! Совсем озверел Сопатый и потащил ее за руки дальше в кусты.