Делька, давай куда нибудь высыпем! Она молча показала ему на льняную тряпку – полотенце, и подняла палец к губам. Кирсан глянул на лежавшего незнакомца. Тот открывал и закрывал глаза. Высыпав снег на полотенце, он скатал небольшой комочек и поднес его к губам незнакомца, потом к вискам и лбу. Маленький комочек он сунул ему в рот, и больной зашевелив губами стал его сосать. Застонав, он крепко зажмурил глаза, потом открыл их, мутно глядел в угол. Пить! Прошептпл он. Кирсан сунул ему в рот еще комочек снега и зашептал: – Делька, где та глиняная поилка с носиком? Помнишь ягненка поили? Да, вон на полке с чем-то стоит. Вылей, в горшок, что там в ней, ополосни и воды чистой налей. Быстрей, Дунька ты недогадливая! Девчонка кинулась к нему драться. Кирсан ты дурак! Я не Дунька! Завсхлипывала девчонка ладно. Ладно, невзначай я это сказал! И вдруг, как гром среди перепирающихся ребятишек тихо прозвечало: – Тана нерн кемб? (Как вас зовут?). Раскрыв рты ребятишки переглядывались и враз замолкли. Кто сказал? – спрашивали они друг друга. Потом оба ткнули пальцами на больного: – Он сказал! Тады хальмг? (Вы калмыки?) Мэн, Мэн, хальг! (да, да – калмыки) – закивали они. Тана нерн кемб? (Как вас зовут?). Би – Кирилл, мини – Дунь… – не закончил пацан и съежился от затрещины, которую влепила ему сестра. И слезно закричала: – Деля, Би, Деля! (Деля, я, Деля!). А это – Кирсан, никакой он не Кирилл! Лежащий дернулся, и здоровой рукой слабо показал себе на грудь, с усилием выдавил: – Би, Мукубен Цынгиляев! Би, тана аав! ( Я Мукубен Цынгиляев! Я ваш отец…). Он еще хотел что-то добавить, попытался поднять голову, и с тяжким стоном уронил ее на ложе. Мукубен потерял сознание. Ребятишки ошарашено смотрели на него, потом друг на друга, и враз обнялись, и затряслись в рыданиях. Кирсан, родной мой, я же сразу признала, что это наш папа, а ты не верил! Да, я тоже хотел, чтобы отец у нас нашелся! Делька, милая, у нас с тобой есть отец! Бедная наша, мамочка! Она так искала его! Так и не узнает, что мы теперь вместе. – Рыдала девчонка. Подожди, он же хотел пить! Вспомнила она и стала выполаскивать глиняный чайничек с носиком. Фу, там какая-то жидкость испортилась, вся в плесени, – промывала она посудину. Потом налила туда молока из крынки. Давай, молочком попоим его. Он совсем исхудал. И по примеру Секлетеи, она стала разжимать ему зубы ложкой, и не вынимая ее изо рта, стала лить из чайника тихонько молоко. Мкубен медленно глотал. Не торопись, чтобы не захлебнулся, держал за лоб его Кирсан, все еще не веря, что это его отец. Папочка, наш родной! – гладила его Деля по щекам, – прекратив поить. Почему ты так долго нас искал? Все Кирса, я остаюсь у матушки Секлетеи, со своими рысями возись сам! Это было бы хорошо, но погоди что запоют Феофан с Аникеем? А че они сделают? А ты забыла что сделали с подстреленным мужиком? Сначала рысями затравили, а потом еле живого на крест и в костер. Ну, мы ж не видели? Детей же тогда всех на конюшне заперли, может это и не правда. А мясом горелым воняло день и ночь, и новый столб вкопали заново и песочком посыпали, тоже неправда? А Вавилка юродивый несколько дней все прыгал и радовался: – Сатану костерком извели! А че тогда делать? Не знаю, думать будем. А если что упрашивать, умаливать. А Секлетее че скажем? А че кроме правды скажешь? А хуже не будет? А че может еще хуже быть, что он такой, еле живой и мы вот так живем? Если приговорят к изгнанию Сатаны из него, пойду на костер и я! – порывисто задышал пацан. И я пойду, – всхлипнула Деля. Мукубен тяжело дышал, бредил. В дверь порывисто застучали, послышалось бурчание Секлетеи. Кирсан откинул крючок. Старуха, втолкнула в камору растрепанную Федоску. Греха с тобой не оберешься распутница! Пошто запозднилась коровица? Эвон тутока не прибрано, лучина не нащипана. Дык какожа, матушка? В моленной не дала достоять, вечернюю службу. Отцу Феофану жалиться буду, боженьки не даешь молиться. Пошто инородка мине ты в обман ввела? У матушки Секлетеи, баско токо книжки с херувимчиками разглядаю! – закривлялась она перед Делей. А, ну не трожь ее! – встал перед ней Кирсан. А че рысятник тутока делат? Испуганно отступила она. Ой, а энто хто тутока лежит? Страховито мине тутока, пойду-ко я в келью, на сон домаливаться. Да, не закладывай дверь, чичас я буду! – крикнула ей вслед старуха. Вот господь наказал, так наказал! – горестно развела она руками, вытирая концами платка слезящиеся глаза. Матушка, дозволь мне покаяться, видя какую беду принесла я тебе на древности лет твоих! Закрестилась двуперстно Деля и бухнулась на колени. Дозволь вернуться к тебе и служить верой и правдой? Буду ежеденно читать тебе святое писание, исполнять все твои указы. Я знаю, Федоска тупоумная, читать не может, ленива, одни гулянья на уме. Також, деточка також! А с рысями как, не по душе? По душе, матушка, по душе. Да, вижу как тяжко тебе, а сейчас при больном инородце, еще труднее. Ухаживать некому. Секи меня нещадно, если я ослушаюсь тебя. Не отвергни мое покаяние, матушка Секлетея! Да, пошто ты, моя, басенькая слезьми исходишь? Я ж бывала, неласкава с тобой, каюсь! Засморкалась старуха.