Помахав ребятишкам рукой, он приказал им выйти из избы. У кого была одежда, те живо собрались, а у кого не было обуток, зарылись в тряпье на нарах и незаметно остались лежать. Бадмай неспешно развязал свою котомку, вытащил какую-то почерневшую толстую фигурку, вырезанную из дерева и поставил ее на окно. Потом достал какие-то тарелочки. Сидя на полу, подогнув под себя ноги, он сложил руки ладонь к ладони и поднес их к лицу. Монотонно зашептав молитву, легонько раскачиваясь он стал молиться, изредка гортанно выделяя какие-то слова. Старуха неподвижно лежала на топчане. Потрескивая дровами топилась печка, изредка выбрасывая через дырки в дверке огненные блики на стены. К сгрудившимся в сенях калмычатам, наблюдавшим через неплотно прикрытую дверь, подошли соседские ребятишки.
– Эй, Цыбка, – так звали самого маленького калмычонка, – че там у вас?
Перешептываясь и хихикая, калмычата разглядывали что-то интересное в избе. Цебек пытался как-то объяснить происходящее, но никому было непонятно.
– Ну че там, Цыбка?
Скудный запас русских слов не позволил ему доходчиво утолить любопытство пацанов.
– Да, мы сами сейчас посмотрим! – стал расталкивать калмычат долговязый Колька.
– Биш! (Нет!) – вдруг оскалил зубы и выставил кулак Басанг, – Нелизя! Болшго! Гелюнг Будда просит бабушек Алтана – жить!
– Ну, нагородил, сам черт не разберет!
– Би (я) сен (хорошо) сказал, – путая русские и калмыцкие слова горячо шептал Басанг, – ты гхарк (дурак), тут бички (мало), – и он остервенело постучал себя кулачком по лбу.
Калмычата радостно захихикали. Подошли еще русские пацаны. Колька все-таки сумел из-за своего высокого роста дотянуться до дверной щели и несколько секунд стоял как приклеенный. Горловое пение и дребезжащие удары медных тарелочек как раз совпали с его наблюдением. А тут еще известный старик Бадмай абсолютно лысый сидел истуканом, изредка освещенный бликами огня из топившейся печки. Стуча зубами, побелев от страха, отчего веснушки на его лице стали аж синими, Колька вытянул перед собой руки, как незрячий и вышел на улицу.
– Ты че, Кудря? – обступили его пацаны.
– Там, там, – бормотал он что-то непонятное.
– Че там? – наседали на него пацаны.
– Бадмай – колдун! – наконец выдохнул он, – Ой, ой! – схватился он за живот и побежал в сарай.
– Во, бля, там че-то такое, от чего Кудря аж опоносился! – с обеспокоенной веселостью заключил Вовка.
Но в сени никто не пошел, а всей толпой повалили за сарай-стайку, где на корточках восседал Колька.
– Ну и навонял, Кудря! – морщили носы пацаны, но не уходили.
Любопытство брало верх.
– Че видел-то, слабо ли че сказать? – опять понеслись вопросы.
– Да не слабо! – простонал он, выпустив из себя очередную струю.
– Не-е, Кудря не зря обдристался, он как сильно испугается – всегда так, – рассуждали пацаны, встревожено оглядываясь на калмыцкую избу.
– Че, че! – наконец заговорил Колька, – Стою я значит, чтоб подглядеть, а эти калмычата не пускают, на дозоре значит. Ну, я то высокий, через их головы в щель подглядел. А там! – и он издал очередной утробный звук.
– Не, че там? Давай, не тяни! – напряглись пацаны.
– Колдун сидит страшный, старый, лысый, по лысине огненные молнии блескают. Че то горлом бормочет, в бубен и в тарелки бьет, аж искры летят. А старуха с топчана приподнимается и давай под потолком вокруг печки летать.
– Иди, ты! Врешь, Кудря!
– Зуб даю! – небрежно цвыкнул Кудря, застегивая штаны, – Иди проверь!
– А кто колдует-то? – уточнили пацаны.
– Кто, кто? Бадмай!
– Так он же в шапке всегда!
– Вот то-то и оно! Стал лысый, а шапка-то его по избе летает, и все по дверной щели шлепает. Вшей стало быть, на подглядывающих напускает, – и Кудря стал отряхивать и охлопывать себя со всех сторон, время от времени почесываясь.
– Ты че, Кудря, сдурел? На нас вшей стряхиваешь?
– А че, мне одному отдуваться? Рассказывать так давай, а как все остальное так мне одному?
– Пошли ребя, ну его!
Пацаны несмело опять подошли к избе. На правах самого смелого Генка на цыпочках зашел в сени и тихонько прильнул к щели сзади калмычат. Он сразу узнал пастуха Бадмая, который в этот раз что-то тихо шептал, закрыв глаза, поднеся к лицу руки, сложенные клинышком.
– Молится! – догадался Генка, – Ну и что, что лысый! Каким же еще быть старику? – рассуждал он.
Бабка спокойно лежала на топчане, тоже закрыв глаза. Может, умерла? А известная достопримечательность Бадмая – затасканная, неизвестно из какого меха, вылинявшая и облезлая, спокойно висела на гвозде за спиной старика.
– Соболиная шапка Бадмая, драгоценная, из дохлой кошки она! – часто смеялись над стариком пацаны.