К обеду приехал Максим и доложил Бадмаю, что все готово. Ребятишки волчатами сидели на нарах и ревели. Когда стали выносить Алтму, завернутую в дерюгу из сеней, они повскакивали с нар и совершенно раздетые кинулись к ней, стали цепляться и реветь еще больше.
– Бичке! Бичке! (Не надо! Не надо!)
Валил снег, раздетые ребятишки мерзли. С горем пополам их загнали домой. Увели домой рыдающую, еле живую Алтану. Пришедшие старухи уговаривали их. Максим попросил пришедших старух, собравшихся подъехать на машине назад домой, по пути к кладбищу, оставаться пока здесь, последить за детьми и Алтаной, он потом их отвезет домой. Те согласились. Максим с Бадмаем сели в кабину. Алтма в кузове – поехали. Ребята, копавшие могилу, ждали их там, на кладбище, у большого костра. Похоронили Алтму.
Жизнь в калмыцкой избе погрузилась в сплошную темноту. Страшно было приходить мимо их подворья. Ревела не доеная корова. Уже который день не ела и не пила Алтана. Голодные ребятишки, почти все метались в горячке. Старший, Мутул, рано утром топил печку и уходил на работу, иногда оставаясь там на ночевку. Создались невыносимые условия для жизни. Максима неделями держали на работе в лесосеке. Выручал Бадмай, приходивший через день, через два. Он каждый раз привозил на саночках полмешка картошки.
Собирая плату за пастьбу коров, он все чаще и чаще натыкался на обман людей. Ему все обещали: приди завтра, послезавтра. А некоторые и вовсе нахально заявляли:
– Кормили мы тебя летом? Кормили. Там, что немножко должны заплатим на другой сезон. Иди с богом!
Кивал молча головой старик и уходил. Не восставал ни против людей, ни против бога. Немножко заработал, и слава Богу! Кое-кто из хозяев, узнав о бессовестном поведении своих сельчан, демонстративно грузили мешок картошки и везли его на третий поселок через все село.
– Что ж ты, Бадмай, заработал ведь, почему не приходишь за платой?
– Да не хотел вас беспокоить, думал, тоже не отдадите.
– Да, что б они подавились своим куском! Как это – работал человек, работал и не отдать?
А мешка картошки на население калмыцкого барака, где жил Бадмай, хватало на пару дней. Много ютилось тут бедноты. Недоедали, болели, умирали. Навещая своих земляков и в соседних деревнях, он успевал и полечить их и отправить в последний путь. Люди удивлялись: как это он мог узнать, что у них случилась беда?
– А сорока прилетела, на хвосте известие принесла, – горько отшучивался он.
Обладая поразительным предчувствием грядущих жизненных явлений, гелюнг чувствовал ответственность за свой народ, попавший в беду. Плохо, очень плохо было во всех местах, где жили его сородичи. Он считал, что слава богу, хоть в одной избе, где поселился Мукубен, начала устраиваться жизнь. Так нет же! И тут беда за бедой.
Порыскавшая по соседям в поисках молока для своей малышки, родившейся неизвестно от кого, Кудрявчиха задумчиво глядела на калмыцкое подворье. Слышно было, как натужно ревела некормленая корова. «Да и не доенная, наверняка?» – шибануло ее по мозгам. Да и дым из трубы уж который день не идет. Живы ли там калмычата и старуха? А как проверишь? Бабы-то говорят, будто зараза у них какая-то. А вдруг и правда? Сдохнешь ни за что. Тут и так еле живы.
– Мамка, ты че, совсем Лизку кормить не собираешься? Она вон уж посинела он крика, исть хочет, – высунулся из двери худосочный сын ее Колька, – И сам исть хочу, ноги трясутся.
– Потерпите, щас! – и решительно она зашла в сени.
Смочив в хлоркее платок, она вышла с ним на улицу, потрясла им, выветривая сильный едучий запах. Подойдя к калмыцкой избе, она повязала его на лицо и осторожно приоткрыв сенцы, зашла в них, также осторожно приоткрывая дверь в избу.
– Ну, живые все тут? – нарочито весело спросила она полумрак.
– Шивой, шивой, – еле слышно шамкала Алтана.
Кудрявчиха шире открыла дверь избы и увидела на топчане еле живую старуху, которая слабо колыхала рукой, подзывая ее к себе. С нар послышались стоны ребятишек.
– Пешка, пешка, креть, жомба варить.
Кудрявчиха пощупала печку, она была холодная, дух в избе был нежилой. Быстро выскочив в сени она набрала дров и подпалив бересту, затопила печку. Дрова были сухие, скоро печка весело гудела.
– Сейчас я корову подою, – сказал она старухе, и взяв подойник, висевши на стене, другое ведро с помоями, вышла во двор.
Непоеная корова чуть не сшибла ее с ног, завидев пойло. Пришлось еще раз идти на речку за водой корове. Сено на потолке сарая еще было и вскоре Красуля хрустела им, не обращая внимания на присевшую на чурбачке неизвестную женщину у ее вымени. Кудрявчиха давненько не доила корову, тряслись слабые руки, кружилась голова. Время он времени, она прямо из ведра отхлебывала теплое молоко и чувствовала, что оно приносит ей силы. Хорошая была корова. Чужой хозяйке отдала больше, чем полведра молока, умно оглядывая ее выпуклыми глазами. Будто хотела сказать:
– Спасай детей, своих и чужих!
Закончив дойку, Кудрявчиха, вытащила из-за пазухи большую алюминиевую кружку, наполнила ее молоком и быстро пошла, побежала, стараясь не плескать к себе домой.