– Мой родной земля – Калмыкия – Бумбой – так дедушек называл. Самый лучший место на земле. Это там, где Волга, Каспий – море. Это там! – и Бадмай уверенно ткнул рукой на запад, в горы, – А Бомбей – это Индия, очень большой улус, город по-вашему. Это сапсем другой страна, другой сторона, на юг идешь, – и он махнул рукой себе за спину.
– Точно, там у нас юг! – загалдели пацаны, – Вот тебе и Бадмай, географию даже знает.
– Знает, знает, – попыхивал он трубкой, – Много хорошо знает, много плохо знает. Чулувек – маленький, пирирода – балшой, – старик растопырил руки в тороны, – В маленький башка чулувека много-много разный пирирода и кинижка затолкать можна.
– Как эта? – не поняли пацаны.
– А так, читал кинижка, в башка оставил, давай другой читал, опять оставил. Бальшой библиотек читал, все башкам оставил. Ходил – Индия, глядел – в башка оставил, ходил Тибет – в башка оставил. Монголия ходил – в башка оставил. Калмыкия – Бумбай жил – все в башка.
– И ты был там?
– Был. А теперь тут, Сибирь живу – все башка загоняю. И-ых! – горестно глядя на запад, он что-то запел по калмыцки, – Математика сюда загнал, историк КПСС сюда загнал, – показывал он пальцем на висок, – А мой хальмг (калмык) сюда загнал, – растопырил он руки, показывая вокруг.
Пацаны раскрыв рты слушали его.
– Ага! Смотри бабы! Он уж до детей наших добрался! Поди в твою башку колдовство больше всего загнали? Тебя наверно не сюда загнать надо было, а еще дальше, где Макар телят не пас! – выкрикнули из толпы бабы, которые уже давненько прислушивались к разговору и действиям Бадмая.
Все оглянулись на женщин. Впереди всех стояла сухонькая бабка Коваленчиха с иконой в руках, и время от времени, крестилась и посылала крестные знамения в сторону стоящих мальчишек и Бадмая. Крестились и некоторые бабы. В руках у каждой была кочерга или палка, и вид был явно не дружелюбный.
– Чего пацанам нашим мозги задуряешь? – зло закричала молодая бабенка.
– Моя? Дурить? – ткнул он себя в грудь.
– Да-да, ты! Чего колдуешь на людей? – продолжала Ленка, – Идолами головы задуряешь!
Бадмай поднял выше руку, в которой была фигурка Будды, другой рукой показал на иконку бабки.
– Бог один! – и свободной рукой ткнул в небо.
Бабы, как по команде, задрали головы и глядели вверх.
– Мне его сделали так и сказали, что он такой. Вам нарисовали его так и сказали, что он такой. Мой бог – Будда – бог моего народа. Ваш бог – Исус – он вашего народа. А там бог для всех один, – и он опять указал в небо рукой, – и какой он никто не знает. Знают только те, кто уходит в мир иной, к нему. А кто хочет в мир иной, даже при такой жизни? Вот видите, никто.
– Свят, свят! – закрестились бабы, – А идол где?
– Кроме моего бога, ничего другого нет. Вот он, Будда!
– А бубен?
– Это какой? А-а, – и Бадмай достал из котомки медный бубен-гонг и стукнул по нему колотушечкой, бубен зазвенел.
Толпа отшатнулась назад.
– А еще чего есть?
– А вот еще! – и старик ударил медными тарелочками-крышечками друг о друга, – Вот еще трубка, которую курю. Вот кусок хлеба, – и он потряс пустой котомкой, из которой посыпались крошки, и бросил ее к ногам.
Онемевшие бабы, от увиденного, стали сконфуженно переглядываться, несмело улыбаться. Потом улыбки перешли в визгливый смех, в сплошной хохот.
– Бадмай, а ты лысый?
– Лысая моя, лысая! – засмеялся старик, снял шапку, кивая головой и пуская из трубки клубы дыма.
– Бадмай, а ты колдовал?
– Нет! Больной женщине молитву читал, Будду просил маленько, чтобы дал ей жить дольше, – отвечал старик, укладывая свои вещи в котомку.
– Она умерла?
– Нет! Еще поживет маленько, Будда разрешил. Я ее настраивал на жизнь. Она не хочет.
– А у нас больных батюшка причащает, – елейным голоском зашамкала бабка Коваленчиха, – Отпускает все грехи.
– Вот и я так делал, только по калмыцки, – закивал Бадмай.
– Варька! Ты это все видела? И его лысину?
– Ну! – растерянно отвечала Кудрявчиха бабам.
– И бубен, и его бога?
– Ну! – засморкалась Кудрявчиха, – Дык, он еще пел как-то бурляще, аж мороз по коже.
– Так? – и Бадмай зажмурившись и вынув трубку изо рта, весь напрягся, жилы на его шее вздулись и откуда-то из себя он выдавил гортанную, дрожащую мелодию, которая поднималась до высокой струнной высоты и постепенно опускалась до хриплого низкого урчания.
Завороженные невиданным и неслыханным доселе явлением, со стороны незаметного пастуха – Бадмая, бабы с почтением глядели на него.
– Ну, так! – совсем растерялась Кудрявчиха.
– И что ж ты нашла здесь колдовского? – напустилась на нее Ленка.
И бабы закатились в неистовом смехе.
– Сама побежала, как дура, с мокрыми штанами и нас всех взбулгачила! Бабы! А ведь в огонь маслица больше всех подливала Коваленчиха. Это ведь она схватила икону и повела нас на крестный ход, приговаривая: «Щас мы нехристя-супостата и иконкой, и молитвовкой, да кочергой изгоним-изничтожим. В гроб загоним.» Так ведь было, бабы?
– Так, так! Замуж Коваленчиху за Бадмая надо выдать, и все будет ладом! А то, чуть что в округе не так – все мерещатся ей дьявольские проделки, да сглазы наговоренные! – наперебой орали они.