А сейчас, поды ж ты! Висит себе спокойненько на стене. А череп Бадмая брит, а может уже и вообще без одной волосинки, блестел словно маслом помазанный. Бадмай читал молитвы за молитвой, с отрешенным взглядом, устремленным куда-то вдаль, через окно, и изредка ударял маленькой колотушечной по крохотному медному бубну-гонгу, который висел у него на веревочке на другой руке. Сзади Генки кто-то задышал ему в затылок. Оглянувшись он увидел старшего Мутула, который поднес палец к губам и пошептался со своими младшими братьями. Потом он вышел на улицу. Глухой дребезжащий звук от удара по бубну, заставлял вздрагивать Генку, было в нем что-то таинственное и страшное. Побыв еще немного Генка выбрался из сеней так же тихо, как и зашел. Калмычата так и остались у щели. На улице пацаны расспрашивали Мутула:
– Слышь, Мутька! А че, бабка умерла?
– Не, живой! – радостно смеялся он.
– А че Бадмай там колдует, шаманит?
Мутул развел руками. Не понимал.
– Ну эта, эта, ваша, – и он неумело стал креститься, низко кланяясь.
– Молится что ли он? – сообразил кто-то из пацанов.
– Молиса, крестиса! – обрадовался Мутул.
– Так у вас Бадмай – поп? – и Генка закрестился и петушиным голосом запел, – Господу Богу помолимся!
– Вот, мэн (да), Будда – молиса дядя Церен! Песенка пел, Гелюнг, – улыбался Мутул.
– Так значит, Бадмай – поп? – еле сдерживался Генка.
– Гелюнг – калмыцка, русска – попа, – подтвердил еще радостнее Мутул.
– Ой, умора! – хохотали пацаны, – Бадмай – поп! Ну и ну!
Подошедшая Кудрявчиха настороженно остановилась, не понимая, что произошло. Потом она окликнула своего Кольку, согнувшегося пополам и держащегося за живот.
– Че еще тут учудили?
Колька молча скалил конские зубы и мотал головой. Справившись со смехом Генка приложил палец к губам и поманил ее к сеням.
– Че еще там? – заволновалась она вконец, но подгоняемая любопытством все же пошла.
Показав на щель в двери, Генка присел на корточки и стал подглядывать. Сухая Кудрявчиха осторожно прильнула к щели повыше. Из избы неслись горловые звуки и дребезжащие металлические удары. Бадмай покачивался из стороны в сторону. Затаив дыхание Кудрявчиха смотрела на эту картинку и когда Бадмай, ударив в тарелки, стал вставать с пола, ей показалось, что он сейчас пойдет именно к ней. Зажав рот рукой, она резко повернулась, оглядела округлившимися глазами сени, где висели пучок травы и спотыкаясь выскочила на улицу.
– Колдует! Спасайтесь!
И разъезжаясь ногами в разные стороны, кинулась к кучке баба у соседнего барака.
– Бабы, пропадем! Бадмай колдует!
Пацаны визжали и катались по снегу от смеха. Бабы тайком крестились и оглядывались по сторонам.
– Да ты че!
– Вот то-то и оно! Весь лысый, бьет в бубен, из горла его клокочет. А перед ним идол стоит весь черный, глазами сверкает и дым из глаз валит. Сама видела!
– Иди ты!
– Вот, ей-богу! Кто же мог подумать, Бадмай-пастух и колдун, а главное весь голый! – и она постучала костяшками кулака себе по темечку.
– Иди ты, голый?
– Как пить дать!
– Вот тебе Бадмай! То-то вижу, моя Чернуха доиться плохо стала.
– А моя Зорька ночами кого-то все гоняет по загону.
– Вот тебе и пастух. Нажили себе беду, детей спасать надо!
И Кудрявчиха косолапо побежала к своей двери барака. Бабы схватились с места и разбежались по домам.
Скоро вышел из избы старик Бадмай и как ни в чем не бывало, покуривал трубку, смеялся морщинками глаз, поглядывая на пацанов. Калмычата попытались зайти в избу, но Бадмай что-то сказал им по-своему и они остались на улице.
– Пускай поспит, не ходите туда, – и он ткнул на избу трубкой.
Потом объяснил для всех по-русски:
– Отдыхать мал-мало надо. Трудно с богом говорил, устал. На небушко твой бабушка собрался, – потрепал он головенку Цебека.
Калмычата враз присмирели, а меньшие заныли:
– Ой, ях, ях, гын, гын!
– Не плакай, она еще мал-маленько не пойдет на небо, – и что-то добавил по калмыцки.
Ребятишки враз повеселели.
– Дядя Бадмай, покажи идола? – попросил его Колька.
– Какой, какой? – не понял старик.
– Ну, на окошке стоял, которому ты молился?
– А-а! – весело засмеялся старик, – Будда! Боженька наш!
И он полез в заплечную котомку – вечную свою спутницу – и стал ее развязывать. Пацаны жадными глазами вглядывались в фигурку Будды, вырезанную из какого-то дерева, потемневшего от времени. Дерево было очень тяжелое, плотное.
– А кто его сделал?
– О-о! Папа, дедушек, много-много, – витиевато выразился старик.
– Древнее? – уважительно оглядывая фигурку спросил Генка, показывая свои познания в старине.
Бадмай закатил глаза под лоб, что-то пошептал губами, посчитал что-то на пальцах и объявил:
– Дивести восимидесят и еще пять-шесть.
– Двести восемьдесят пять лет? – аж присел Генка, схватившись за лоб.
– Ага, так, так! – закивал головой старик, – А дерево стругали – можжевельник. У нас в Бумбой растет. У вас нету. Смотрел я по тайгам.
– А где это, у вас в Бомбее? – показывали свои географические познания старшие пацаны.